Сегредо

Сегодня, за двое суток до окончания срока обучения, Игги начал день с того, что вывел Джона в общий зал и помахал у него перед носом длинным куском плотной ткани. - Ладно, Джон, - вздохнул он, - попытаюсь тебе все объяснить. Вся твоя беда в том, что, хоть ты и стараешься приспособиться к здешней жизни, но думаешь все еще, как «человек из-под неба». Джон нахмурился, а Игги отрицательно замотал головой. - Нет-нет… Вот представь, как вы обычно находите у себя дорогу? Правильно, смотрите по сторонам, ищете знакомые места… Там, в долине нет ничего ОДИНАКОВОГО. Вы запоминаете глазами единственные приметы, которые вас окружают. Здесь же, - он обвел рукой вокруг себя, - если полагаться ТОЛЬКО на глаза, далеко не уйдешь. Ты ведь уже заметил, что почти все коридоры отличаются только по цвету и глаза мало чем могут помочь… Но вот это… - он коснулся вытянутым указательным пальцем кончика джонова уха, - и это… - палец задел нос, - и, конечно, вот это, - он прошелся по коже на скуле, - это совсем другое! Научись пользоваться всеми своими чувствами, не только глазами. А это тебе поможет. Надевай! И он протянул Джону тряпку. Джон с сомнением повертел ее в руках и вопросительно посмотрел на «учителя». Он и с открытыми глазами был безнадежен… Что уж говорить о слепом Джоне… - Давай, давай! – весело скомандовал Игги, со смехом уперев руки в бока. И Джон «дал»… Для начала Игги раскрутил его на одном месте, да так, что Джон едва удержался на ногах. Повязку хотелось содрать невыносимо, темнота навалилась с ужасающей силой, лишая его последнего самообладания, учитывая, что в довершение издевательств, сосед выпустил его руку, оставив беспомощно цепляться за пустой воздух. Голос теперь доносился то справа, то слева, то со спины… - Рассказывай, что ты слышишь, какие запахи чувствуешь, и куда движется воздух, - приказал невидимка. Джон прислушался. И удивился так, что снова, как и в свой первый день раскрыл в изумлении рот… …Звонкое побрякивание медной посуды где-то за спиной… Кухня! Это же по правую сторону от их комнаты! …частое шарканье ног, приглушенные голоса, звуки уходят вверх и вниз… Большая витая лестница! Она идет в сторону мастерских вверх и в сторону казарм вниз! …пахнет угольной пылью, мылом и сухой травой… Совсем просто! Угольный склад и купальни... Правый дальний коридор… …горячий воздух чуть коснулся его правой щеки… Непонятно… пожар?... плавильни? Но откуда? На этом уровне их нет… Джон приподнял пальцами повязку и увидел, как Игги, скалясь во весь кривозубый рот помахивает горящим факелом возле его лица… Ну, сейчас он получит, шутник!.. Но тот вовремя отскочил из-под заслуженной оплеухи. - Когда идешь по коридору, замечай, куда тянутся языки пламени – там выходы к винтовым лестницам с воздушными отдушинами, - прокомментировал он свою шутку в ответ на сердитый взгляд. – А теперь надевай, поведу тебя на прогулку… … Двигаясь на голос, Джон прошагал в этот день не одну милю. Он описывал вслух все, что слышал, чувствовал и опознавал носом. Потом Игги снова его раскручивал и Джон пытался пройти тем же путем, но в обратную сторону. К концу занятия у него отваливались ноги, нос распух от постоянного принюхивания, а горло саднило от безостановочной болтовни… Зато за все время пути он сбился с курса всего четыре раза, да и то из-за того, что один раз его чуть не сбили с ног рассерженные их «забавами» солдаты, а три раза он отвлекся на неизвестно откуда доносившиеся, едва различимые звуки музыки. Кто-то тихо и печально перебирал пальцами струны лютни… Под конец, Игги, решив на практике проверить его готовность к самостоятельным перемещениям, завел Джона в наиболее отдаленную часть лабиринта, приказал ему считать до ста и быстрыми шагами умчался в неизвестном направлении… На цифре «сто» Джон сорвал повязку и осмотрелся. В этой части он не был ни разу… Игги перестарался. Джон стоял на пересечении двух СИНИХ коридоров. И ни одного знакомого зеленого огонька поблизости… Черт, черт, черт… … Он бродил, наверное, уже пару часов, когда где-то вдалеке мелькнул зеленый отсвет и Джон решительно повернул в его сторону. Но не успел он завернуть за угол, раздавшиеся совсем близко голоса заставили его отчего-то замереть на месте, вжавшись спиной в шершавую стену… … - Он сказал, что если ты подойдешь ко мне еще хоть раз, он оторвет тебе голову… Хриплый смешок… - …или кое-что более ценное… Звонкий хохот… - Тогда сделай это сам, - резкий веселый голос набрал силы. - Что сделать?.. – тихо и растерянно… Веселость умерла и стихла… - Скажи мне, чтобы я ушел… - Проваливай… Снова нервный, ехидный смех… - Нет-нет-нет… Скажи «чертов Джеймс Муур*, никогда больше не подходи ко мне и не делай так…» Звук яростного, жадного и влажного поцелуя… Рваный, судорожный хрип… -«… и так…» Звериный взрык, яростная возня тел… Тихий стон, оборвавшийся, словно заглушенный чьей-то рукой… -«… и никогда вот этого…» Горячее, частое, рваное дыхание, сопение и резкий треск разрываемой ткани… Что-то защелкало, заскакало по полу, разлетаясь прочь… Тихие покорные всхлипы, похожие скорее на жалобное хныканье… - Да-а-а… Джейми… Джейми, сделай так еще… пожалуйста… Звуки тихих бережных поглаживаний, частые торопливые поцелуи, шорох падающей одежды… -… боже… да, Джей… не уходи…. никогда… Никогда!.. Он не может увидеть… Он может только слушать… Что-то маленькое и круглое блеснуло в футе от Джона, совсем рядом, прямо перед входом в его тоннель… Пуговка. Белый нежный перламутр… Зачем он опирается на одно колено, стараясь не издать ни звука?.. Зачем его рука тянется накрыть эту безделушку своей ладонью?.. Зачем он поднял голову и посмотрел?.. Двое. Тот, что выше, стройный, гибкий, словно древко лука, с лицом, как отблеск лунного света. С резкими, идеально очерченными скулами под прозрачно-восковой кожей, холодной и одновременно удивительно живой. Черные спутанные прядки упрямо топорщатся и лезут в глаза… Глаза… Боже… Кто может создать такие… Бог? Вряд ли – не хватит чистоты и порочности, чтобы только придумать им сравнение… Раскосый, дерзкий росчерк, заполненный полуденной синевой… в сполохах предгрозовых обещаний… Он запрокидывает свою горделивую голову, обнажая излом белоснежной, безупречной шеи, уже отмеченной у ключицы багровым оттиском других, не столь нежных и безукоризненных губ с дерзким изгибом… Второй, чуть ниже, яростный, нетерпеливый, терзает, сминает холод строптивого, но уже податливого тела. Властно, будто завоевав его в долгом кровопролитном бою, предъявляет свои права на владение хрупким на вид, но удивительно гибким и послушным пленником… Поцелуи мечутся от распухших в дикой атаке губ к шее, плечам… Руки тянут вниз разорванную, лишенную сторожей-пуговиц, рубашку, являя свету красоту и гармонию плеч… Колено вклинилось беспощадным тараном меж бесконечно длинных стройных ног, прижимаясь нетерпеливым бедром к распаленному бесстыдными прикосновениями паху… Последняя линия обороны, последние сомнения… Ладонь с тонкими хрустальными пальцами упирается в отчаянно вздымающуюся от неровного дыхания грудь. Последняя попытка остановить и остановиться… бессильный толчок… Но запястье перехвачено в жесткий захват и впечатано в стену над головой, лишая воли к сопротивлению… Один-единственный рывок – и завязки на брюках пали в сражении за неприкосновенность прибежища самых вожделенных помыслов… Самый краткий миг колебаний, и распятое на стене тело само подалось вперед, в руки нежного палача… Сильная, маленькая рука уверенно, по-хозяйски скользит вверх-вниз по стремительно увеличивающейся плоти… И вот ее краешек уже показался над складками побежденной одежды. Атласно-глянцевитая, багровая головка, сочащаяся густыми, источающими терпкий мускусный запах каплями… Едва пальцы нежно скользнули по ее влажной поверхности, утробный, глухой стон, полный сладкой, непереносимой муки сорвался с измученных губ и заметался под сводами, заставив заплясать факельные языки в безумном танце… Джон понял, что задыхается. Возможно от того, что не посмел сделать ни единого вдоха… Возможно от того, что все еще присутствовал, наблюдал, почти участвовал… Возможно от того, что тот, высокий опустил голову и, открыв глаза, коснулся его мутным с туманной поволокой, взглядом... В огромных, как ночное небо зрачках, словно покрытых изморозью, блуждали голубые болотные огни… Он смотрел и не видел, плыл в жарких волнах неги… - Что там?.. – спросил его любовник. - Ничего… - выдохнул он. И Джон бесшумной тенью метнулся назад, прочь, в глубину разноцветного лабиринта… Он вернулся в свою комнату. Сам. Даже не задумавшись о дороге… Сидя в полумраке вязкой тишины, он не отрываясь смотрел на поблескивающую на его ладони перламутровую пуговку и думал, что если все то, что он видел и чему свидетелем стал, было так неправильно, так дико и противоестественно, почему у него, Джона Уотсона, сына простого земледельца и неотесанного простолюдина, так обрывается что-то внутри, повисая на тончайшем волосе, и от этого ему ТАК сладко, ТАК горячо и ТАК больно… ------------------------- * Джеймс Муур – аналог Джеймса Мориарти. По некоторым соображениям не смогла использовать его фамилии.