Сегредо

- Сядь и допиши! - Сядь и доешь! Два взгляда упорно сверлят друг друга в ожидании, кто же уступит первым. Синий, под пшеничными прядками насмешлив и тверд, чуть склоненная к плечу голова… Руки, демонстративно сложенные на груди – он совершенно уверен в своей правоте и собирается простоять так до падения Большого Дома в тартарары… Прозрачный, под черными завитушками, презрительно щурится, злясь на себя за то, что именно он сам и установил эти дурацкие правила… А теперь придется им подчиниться… Глаза сердито заметались. Громко двинув стулом, Шерлок сел за стол и вяло поковырялся в своей тарелке. Аппетита не было. Но и выбора не было тоже… Поручение за поручение. Опять он попался на свою же удочку… Не скрывая удовольствия от вида поглощаемого своим «подопечным» уже наполовину остывшего обеда, Джон устало вздохнул, словно только что перетаскал, как когда-то на отцовском поле, чертову кучу камней, очищая от них пашню… Он добился своего – Шерлок ел, хотя и не совсем так, как Джону бы хотелось. Джон научился, наконец, давить на него мягко, но эффективно. За прошедшие полгода их совместного существования Джон вообще научился очень многому. Он знал, насколько беспокойным для окружающих может быть его хозяин, и насколько невыносимым он может быть, если его желание не выполнялось немедленно и точно. Помимо отсутствия простейших норм чистоты помещений, где они жили, Шерлок - в своей просторной спальне, а Джон в маленькой, но приличной комнате для прислуги с абсолютно такой же кроватью, какая была у него в то время, когда он делил ее с Игги, Шерлок еще и совершенно не считался с тем, что нормальным людям для нормальной жизни полагается хотя бы несколько часов нормального, спокойного сна… Статус слуги лорда Большого Дома не имел никаких преимуществ… Тут у Джона возникли еще некоторые проблемы. Прежде он спал совсем без одежды. Мерзнуть ему не приходилось – камин горел жарко, а одеяло было толстым. Но дело было в том, что прежде никто не выдергивал его из этой самой кровати посреди ночи не требовал немедленно разыскать очень нужную книгу в Большой Библиотеке или сбегать с запиской к Эбенезеру Хуперу, в его «логово», с очередной просьбой приготовить для Шерлока очередное жутко мерзкое детище его неуёмной фантазии… Джон пробовал спать полностью одетым, потому что время, потраченное им на само одевание, приводило милорда в нетерпеливое лихорадочное состояние, заставлявшее его начинать помогать слуге одеваться собственноручно, что только затягивало процесс… Но от идеи спать в штанах пришлось сразу же отказаться, потому, что жесткая, прочная ткань натирала ляжки и промежность, а от завязок на талии появились мозоли… В решении ложиться в рубашке тоже не было ничего приятного. Спал Джон беспокойно, вертелся и ерзал, отчего сорочка обертывалась вокруг его тела, как пеленки, вокруг младенца, мешая дышать, что тоже не добавляло умиротворенности в его сновидения. А когда становилось еще и жарко, брыкаясь ногами, Джон частенько спихивал одеяло на пол, при этом рубашка нередко задиралась выше пояса… И когда хозяин заставал его в таком непотребном виде, Джон смущался, судорожно краснел и становился еще неуклюжее, чем обычно. В конце концов, намучившись досыта, он решил – если Шерлоку так приспичило будить его посреди ночи, то пусть и принимает Джона таким, какой он есть, а если он намеревается разглядеть у него что-то для себя новое – что ж, это его Шерлока проблемы… И Джон снова стал спать раздетым… Но честно положа руку на сердце, ему ОЧЕНЬ нравилось, что почти ко всему, чем занимался его неугомонный, странный, но, безо всяких преувеличений, необычный господин, он, Джон Уотсон, выросший на крестьянской ферме мальчишка, был причастен. Джон научился бегло читать и писать. Еще бы! Как не научиться, если твой хозяин без конца вываливает перед тобой целый ворох пожелтевших, с хрупкими страницами, пахнущих какими-то терпкими пряностями, старинных книг, тычет в десятки разных строчек своим мраморным пальцем и требует, чтоб он переписал отмеченные жирными галочками строки. А потом Джону следовало отправляться к неизменному господину Хуперу, чтобы он предоставил все перечисленное в распоряжение неутомимого затейника. Эбенезер Хупер, мужчина без возраста, крупный, широкий в кости, полноватый, с невероятно ловкими руками, густой бронзовой ужасно кудрявой бородой и точно такой же, но слегка тронутой сединой шевелюрой, занимал целое крыло на два уровня ниже Большого Дома, совсем недалеко от развилки, ведущей одним концом к мастерским, а другим к оружейным хранилищам. Все, чем был примечателен Сегредо в плане изобретений, устройств и удобного и безопасного быта, создавалось благодаря именно этому человеку. Покровительство дома Холмсов, которое он приобрел еще в бытность правления отца теперешнего хозяина крепости, обернулось к наивыгоднейшему сотрудничеству и удовольствию обеих сторон. Эбенезеру было позволено творить и создавать его удивительные машины и новые, полезные для жизни вещества, вроде нечадящих факелов, светящихся шаров и отапливаемых каменным углем каминов, а также снабжение всего сооружения водой, в том числе и горячей, поднимаемой из природного источника в недрах горы. Вообще, почти все движимые устройства благодаря ему работали при помощи тока воды, что собиралась за весну, лето и осень в гигантском каменном резервуаре в самой верхней части замка, куда она поступала при таянии снегов, сезонных и таких частых в горах дождях… Самого благодарного и опасного для себя и окружающих последователя Бен Хупер нашел в младшем сыне тогдашнего лорда крепости. Пока отец не запрещал непоседливому, жадному до всего нового отпрыску пропадать днями и ночами в компании придворного Мастера, Шерлок с пользой провел свое детство и юность, познавая азы наук, глотая знания, вычерпанные из древних книг и делая свои собственные открытия уже на собственном опыте. Правда, после того, как почти наполовину сгорела библиотека Большого Дома во время очередного издевательства беспощадного в своем творческом азарте исследователя, ему категорически было запрещено посещать это место. И теперь в это, и многие другие места за него, словно почтовый голубь, носился Джон. Некоторые записки писал сам Шерлок, но большую их часть корявым, страшноватым почерком выводил Джон. Шерлок диктовал быстро, нетерпеливо, постоянно поправляя и себя и Джона и порою эта процедура могла затянуться на пару часов. Однако Джон и это повернул на пользу своим обязанностям. К примеру, таким, как следить, чтобы его беспечный и беспрестанно занятый господин хотя бы изредка спал, хотя бы что-то ел и хотя бы как-то мылся… Однажды, измучившись от очередного затянувшегося противостояния между нежеланием Шерлока принимать пищу и отказом Джона от написания очередного послания, Шерлок сам язвительно заявил, что готов сейчас же съесть все, что Джон принесет из кухни, если последний с первого раза и без ошибок перепишет целую страницу его книги… Шерлок недооценил упертости своего, что уж там говорить, компаньона. Три часа, обливаясь потом, сверяясь с каждой буквой и от напряжения высунув кончик языка, Джон выписывал букву за буквой, завитушку за завитушкой… Все это время, Шерлок поначалу насмешливо ухмылялся, заглядывая ему через плечо, потом нервно покусывал нижнюю губу, а потом и вовсе начал метаться по комнате, намеренно создавая как можно больше шумовых помех в надежде, что созданный им хаос отвлечет настырного переписчика и заставит его проиграть спор, итоги которого уверенно склонялись не в его, Шерлока, пользу… Джон выиграл. Теперь их договор дополнился еще одним пунктом, в котором значилось, что если лорд Шерлок потребует от Джона выполнения какого-либо поручения, выходящего за его бытовые обязанности, тот, в свою очередь, вправе потребовать от своего хозяина ответной услуги. И ни разу Джон не воспользовался предоставленной ему возможностью для своей пользы. Зато Шерлок теперь периодически прилично ел, спал по нескольку часов в сутки и полюбил ванну. Но и господин не мог не извлечь из этой ситуации выгод. Он заставил Джона учиться. Многим вещам. И большинство из них ему нравились, вроде того, как читать, считать, измерять расстояние и определять вес предметов, отсчитывать время по часам, даже рисовать и немного чертить… Единственное, что он ненавидел, это заваривать «чай» и варить «кофе»… Да, это была тщательно спланированная и дьявольски изощренная месть молодого лорда. Джон не мог понять, КАК почерневшая, скрученная, похожая на скукожившихся червяков, трава может быть использована в виде питья, если ее ошпарить кипятком. Шерлок заставлял его пить это «бодрящее сокровище» каждый день, не обращая внимания на неизменно-страдающее выражение джонова лица после каждой экзекуции… Хуже чая, в жизни Джона оказался только «кофе». Кто, когда и откуда привез в замок твердые, как обкатанная речная галька, невзрачные коричневые зерна, больше всего напомнившие Джону совсем неприличный окаменевший заячий… кхм… помет, он даже спрашивать не стал. Но каждое утро в его обязанности входило толочь треклятые кругляшки в каменной ступке тяжелым пестиком, а потом, всыпав небольшое количество полученного порошка в толстый, круглый горшок, залив его до половины водой и подвесив на крючок в камине, ждать, пока варево закипит, и не давая его пене выбежать наружу, быстро снять с огня и аккуратно разлить по маленьким кружкам. Шерлок неизменно пристально следил за всем действом своими стеклянистыми глазами, в которых при этом метались отражения пляшущих в камине огней… Когда пена все же вываливалась за край, по комнате разносилась непередаваемая вонь, Джон получал словесный нагоняй, сопровождаемый унизительными прозвищами и неприятными сравнениями и начинал все сначала… Но хуже этого было лишь то, что он был ОБЯЗАН принимать непосредственное участие в следующем за этим распитием «божественного» напитка. Это была горечь несусветная. Ее было невозможно ничем ни запить, ни заесть… Тереть язык было тоже абсолютно бесполезно… И Джон решил, что этот «кофе» создан дьяволом только для того, чтобы раз и навсегда испортить жизнь именно ему, Джону Уотсону. Правда, за что, он пока не выяснил, но дал себе твердую клятву, что однажды поквитается с «рогатым» и за это… Самую большую часть жизни Шерлока, по мнению, Джона занимали издевательства. Так их называл сам Джон. Шерлок называл их по-другому. Экспериментами. Но этого Джон выговорить так и не смог. Его хватило лишь на «экс…» и все. Хотя по сути, назвав занятия своего неутомимого руководителя «издевательствами», он был не так уж и не прав. Шерлок издевался надо всем и надо всеми. И Джон тоже вскоре был включен в разряд подопытных. Как долго он может не дышать, насколько хватит его терпения выслушивать монотонное бренчание струнной лютни, как скоро его пальцы разожмутся и выпустят зажатый в ладони кусок льда… Запланированный опыт с горячим угольком сорвался из-за того, что попробовав сначала на себе, Шерлок обжегся, долго обиженно дул на пальцы, и Джону пришлось опять бежать к Бену Хуперу за лечебной мазью и лечить незадачливого подопечного… Но была одна, единственная серьезная проблема Шерлока. Изредка на него накатывало беспросветное, ничем не объяснимое чувство «мертвой скуки». Он терял интерес абсолютно ко всему. Становился замкнутым, тихим, почти прозрачным. Он лежал на постели, безвольно сложив на едва поднимающейся груди свои тонкие кисти. Он не ел, не спал и почти не дышал… От мертвого тела его отличала лишь легкая испарина над верхней губой. В такие дни Джон тихонько сидел рядом, не решаясь прикоснуться или позвать и смертельно мучаясь от безотчетного, но почти непереносимого желания провести, наконец, кончиками пальцев по кромке этих его высеченных из живого камня губ, стереть крошечные капельки и попробовать их на вкус…