Сегредо

- Джооон!... Джон. Научиться понимать, что от него хочет Шерлок по одному тому, КАК тот произносил/орал/шептал/тянул/бросал его имя, Уотсон научился уже на третьей неделе их совместного проживания. - Джон! «Давай быстрее, бегом…», «Я жду уже целую вечность…» - Джон? «Что это, черт возьми, на моем столе?..», «Где тебя носит?..», «Я еще вчера просил это принести…» - Джооон… «Мне скучно, скучно, скучно…» В списке его «заклятых врагов», на втором почетном, сразу после брата Майкрофта, месте у Шерлока значилась Скука. Именно так, Скука с Большой Буквы. Он ненавидел ее яростно, неутомимо, до самозабвения, упиваясь собственными страданиями и старательно демонстрируя это окружающим… Эти красочные демонстрации с возлежаниями в «позе трупа», швырянием предметов, со стрельбой из арбалета по деревянному манекену, облаченному в старинные стальные латы, давно превращенные этим занятием в дырявое решето, дали Джону повод составить два небольших, но чрезвычайно ёмких списка с перечислением того, что Шерлок любит и что не переносит в принципе. Списки он составлял вдумчиво, тщательно, время от времени возвращаясь в этому увлекательному занятию и внося все новые поправки. Когда, по его мнению, эта потрясающая летопись была закончена, и Джон аккуратно, по привычке, записал ее на небольшом листе бумаги, уже на следующий день в этом «документе» появились красноречивые пометки самого объекта исследований. И конечный результат выглядел как-то так… Шерлок любит: - одиночество уединение - издевательства эксперименты - говорить (много и быстро, непонятно, сам с собой) - книги (читать, исправлять, рвать, раскидывать) - старые легенды - все, что горит (книги тоже подходят…) - валяться на кровати и ничего не делать думать, идиот - ванну ЧТО??? - компанию Эбенезера Хупера Хупер самый умный среди вас - оружейные и мастерские - много бегать - новости извне - хлеб с холодным мясом? Ты о чем? - загадки - СОБЫТИЯ Да! Шерлок НЕ любит: - лорда Майкрофта - приказы Чушь! - запреты Чушь! - говорить о своем детстве и о родителях - обязательные приемы в Большом Доме Скука! - общество идиотов - спать, есть Скука! - открытую местность Чушь! - МАЙКРОФТА Напротив строчки про хлеб с мясом Джон сам поставил знак вопроса, так как не был уверен, что дело обстоит так, как могло показаться на первый взгляд. Просто это был беспроигрышный вариант накормить хозяина/подопечного/друга? хоть чем-нибудь и не дать ему приобрести окончательное сходство с тем же деревянным истуканом… Куски нарезанной холодной говядины на толстом ломте свежего хлеба неизменно и как-то незаметно, сами собой съедались бездумно и как бы невзначай… Но были еще два пункта, которые требовали включения в ту или другую группу, но в какую именно, Джон определить так и не смог… Джеймс Муур Джон Уотсон … С «Джоном Уотсоном» все стало ясно с той самой минуты, когда его пальцы накрыла хрупкая фарфоровая ладонь, выжигая на его коже необычное имя. Он окончательно понял, никогда больше не захочет никого, кроме этого невероятного, невозможного, непредсказуемого… тысяча НЕ, которые он мог вспомнить, придумать или прочитать в тех бесчисленных книгах, когда-то написанных старыми чудаками… Все, чего Джон хотел с тех пор - прикасаться к тонкой, словно драгоценный прозрачный фарфор в голубых прожилках вен, коже, процеловывать по ней замысловатые узоры, слышать, как бьется неспокойный, неутомимый пульс… Дать ему то, что он попросит, что не решится попросить, или даже захотеть… В своей гениальной слепоте Шерлок не замечал, КАКИМ становится у Джона взгляд, когда он задерживается на его лице, как пылала от одного прикосновения прохладных пальцев его кожа, как оглушительно и неровно грохотало в его груди глупое сильное сердце. Его гул отдавался в ушах, Джону казалось, что он слышен на мили вокруг и всерьез опасался, что однажды это вызовет горный обвал… Но Шерлок, замечающий буквально все, ничего не видел, не слышал, потому что перед его затуманенным возбужденным взглядом было другое лицо, а в голове гремели другие барабаны, выстукивавшие другое имя. Джейми Муур… Джон видел этого человека, и не только в ТОТ, первый день, не только в ТОМ коридоре. Выполняя положенные ему обязанности, он присутствовал на всех приемах и публичных обедах, устраиваемых милордом Майкрофтом. Стоя за высокой спинкой дубового, в резных ажурных листьях, кресла с сидевшим в нем напряженной струной ужасно недовольным Шерлоком, присутствие которого на таких собраниях было непременным долгом вассала по отношению к его сюзерену, Джон имел «счастье» его видеть каждый раз. Да, как настоящий сын южной земли, Джеймс обладал яркой, почти непереносимой красотой. Смуглая, оливкового оттенка кожа, тонкие, словно небрежно нарисованные тушью черты, узкий подбородок, темно-вишневые, чувственные губы в презрительно-изломанной усмешке, большие оленьи глаза орехового цвета, укрытые сумрачными тенями… И этот взгляд. Тяжелый, сминающий волю и чувства, вожделеющий, когда он смотрел на Шерлока из-под длинных ресниц, и ядовито-насмешливый для остальных. Младший сын лорда, владеющего большой крепостью, выстроенной в незапамятные времена в морской гавани на южной оконечности, он не имел никаких шансов претендовать на наследование титула по причине наличия у его отца старшего сына. И как большинство детей его положения, Джеймса отправили воспитанником в Сегредо Холл, едва ему исполнилось пятнадцать лет, как жест верности Южного Порта Муур своему сюзерену. Со всеми прилагающимися к этому привилегиями и обязанностями. Пожизненный, без прав на собственный вассальный дом, заложник лояльности своего отца… Незавидная участь. И Джон мог бы его даже пожалеть. Мог. Если бы не видел, ЧТО делает с Шерлоком его сжигающая, калечащая тело и душу, страсть… Никакие запреты Майкрофта не могли помешать брату время от времени встречаться со своим возлюбленным. Хотя… Любил ли Джеймс?.. Джон сомневался и в этом… Нет, он ни разу не видел младшего Муура в покоях своего милорда, но каждый раз после свидания Шерлок приходил в ужасном состоянии, изломанный и морально, и физически… С мутным, выпотрошенным взглядом, с истерзанными до кровавых трещин губами, с черными пятнами свежих синяков на хрупкой, трогательной в своей беззащитности шее. Все чаще после этого он впадал в состояние «мертвой скуки», неуклонно сползавшей в разряд «смертельной тоски». Все чаще Джон замечал на его столе рассыпанные белые шарики, от которых Шерлок впадал в странное забытье, в его распахнутых, остановившихся глазах скользили и колыхались темные образы и смутные тени, а губы беззвучно шевелились, то ли умоляя, то ли жалуясь… В такие минуты у Джона рвалось на куски сердце, и каждый его кровоточащий кусок НЕНАВИДЕЛ Джеймса Муура… … Когда в комнате, служившей им гостиной, неожиданно оглушительно, больно хлестнув по барабанным перепонкам, раздался сильный взрыв, легко, словно бумажную перегородку, выбив тяжелую дверь, крепко навешенную на кованные петли, Джон уронил натертый им до зеркального блеска медный поднос, обмерев от ужаса. - Джооо… а!... Крик хлестнул по нервам и смолк. Войти в разрушенную комнату было страшно. Переступив порог, Джон увидел, что застывший возле прожженного до угольной черноты многострадального стола, потрясенно, с детским восторгом, Шерлок, перемазанный сажей и какой-то жирной копотью, наслаждался картиной того, как жадные языки пламени пожирали остатки разбросанных по всей комнате книг, вещей и одежды, постепенно подбираясь к пока еще целой кушетке, обитой бархатом… Разбитый вдребезги каминный экран гудел, словно одобряя произведенные разрушения, постепенно плавя попадавшие в его зев разноцветные осколки. Растерянно оглядевшись, Джон схватил большой кувшин из белой, гладкой керамики. На поверхности заполнявшей его грязноватой, слегка мутной воды с неприятным запахом плавала радужная пленка… Что полоскал в нем Шерлок, выяснять времени не было. Определив на глазок самый крупный очаг пожара, Джон резко размахнулся и плеснул на его из кувшина… Под дикий вопль Шерлока… - Неееет!!! Точно. Делать этого не следовало. Спустя секунду он в этом убедился. Этого не могло быть. Этого быть не могло… Но он увидел ЭТО своими глазами… Вода горела. Нет, она не просто горела. Образовавшийся огненный шар, опалив им обоим брови, ресницы и волосы на лбу, подскочил к потолку, растекаясь и истаивая, словно лужица. Пожар, который пытался потушить Джон, вспыхнул так яростно, что мгновенно охватил весь центр комнаты. Теперь уже Уотсон превратился в окаменевшую от ужаса статую. Шерлок, напротив, метнулся к огромному креслу, сдернул с него медвежью шкуру и с размаха накрыл ею огненный кошмар… Кое-как, в четыре руки, перемазавшись с ног до головы, устав до смерти, они потушили результат одного эксперимента помноженного на невежество… - Что случилось? – вяло поинтересовался Джон, сидя прямо на полу и привалившись спиной к единственно уцелевшему креслу. Кушетка все же получила свою долю увечий, подпалив один бок. - Порох взорвался, - так же вяло помахал рукой Шерлок, тяжело падая рядом и с интересом озираясь вокруг. - Порох? Шерлок кивнул. - Ты помнишь, что мы нашли в туннелях ремесленников? Джон помнил… Еще бы. Тогда они, а вернее, Джон, тащил полный мешок одинаковых по размеру пластин, которые изготовили плавильщики и кузнецы из разных сплавов по заказу неугомонного испытателя. Позже они планировали пострелять по ним из арбалета стрелами со стальными наконечниками, чтобы определить, как разный состав металла влияет на защитные свойства… Проходя мимо одного ответвления, Шерлок неожиданно притормозил и заглянул в окрашенный красными факелами коридор. Возле поворота стоял часовой. - Что случилось? – голос Шерлока почему-то показался Джону встревоженным. – Вчера здесь был желтый… - Да, милорд, - часовой казался растерянным. – Обвал, только сегодня утром… Милорд Майкрофт приказал закрыть… - Джон, пошли. Я хочу посмотреть… И сбросив с Джона тяжелый мешок, Шерлок двинул в туннель, не обращая внимания на протесты солдата. Последовавший за ним помощник виновато пожал плечами на немой упрек часового. Когда он догнал, Шерлок уже ползал на четвереньках в заваленном каменной пылью и небольшими обломками полу, что-то подхватывая кончиками пальцев и (о, ужас!) пробуя на язык. - Шерлок, бога ради!.. – не удержался Джон, скривившись от отвращения. – Что ты делаешь? - Попробуй! – перед его носом возникли два пальца перемазанные черной пылью, пересыпанными белыми кристаллами. - Ты шутишь?.. – не поверил Джон. Шерлок резко встал и уставился на него ТАК, что Джон тут же послушно раскрыл рот и высунул язык. Пальцы пахли гарью, углем и чем-то сладким. Джон зажмурился и провел по ним кончиком языка. А потом еще раз, почти заглатывая их на целую фалангу… Вот черт… Плевать на грязь… Пальцы Шерлока ему понравились. - Ну? – вывел его из задумчивости сердитый голос. - А? Что «ну»? – не понял Джон, раскрыв глаза. - На что похоже? Джон честно постарался припомнить ощущения… - Ммм… Сахар… и… уголь, кажется… и что-то еще. Не пойму, что… - А ты не безнадежен, - довольно проурчал Шерлок и быстро пошагал обратно, - мешок не забудь! – Донеслось до Джона… … Да, Джон ЭТО помнил… - И что? – уточнил он. – При чем тут это? - Ох… Отсутствие воображения неизменно… - Шерлок устало откинул голову на сиденье. – Когда-то я читал в очень старой книге, что в старину мастера делали особый порошок для горнорудного дела. Его состав включал в себя именно угольную пыль и истертый в пудру сахар… И как ты правильно сказал, еще кое-что… Я нашел эту книгу, Джон… Третий элемент называется «дыхание ада»… Я долго думал, что бы это было, пока не вспомнил, как в детстве отец как-то сказал, что в крепости не держат животных, потому, что их испражнения пахнут хуже, чем дыхание ада… Тогда я не понял, о чем он… «Дыхание ада» - это селитра, которую можно получить из содержащегося в животных отходах вещества… Сегодня я его получил. И сделал порох. Если его просто поджечь – он горит… А если горшок с порохом закупорить сургучом, и поджечь вставленный в него фитиль – он взрывается… Джон, в крепости кто-то делает порох… Именно из-за его взрыва обрушился тот туннель… - Хочешь сказать, кто-то хочет взорвать замок? – недоверчиво покосился на него Джон. - Нет… Вряд ли… - Шерлок о чем-то задумался, - нет… Для этого пороха понадобится слишком много… Но сам факт… - Тогда расскажи брату, - предложил Джон. - Еще чего! – фыркнул Шерлок, весело сверкнув глазами на черном от сажи лице, - Это моя задачка и я не собираюсь ей делиться. Пусть найдет себе свою… - Постой, - припомнил вдруг Джон, - а почему загорелась вода? - В кувшине была не вода… Это новое горючее. Я сам его изобрел. Получил из той вязкой грязи в которой ты перемазался неделю назад… - В которой ТЫ меня перемазал, - уточнил Уотсон, вспомнив об бесповоротно испорченной одежде. – Те бочки, с юга… Ага, и что там было? Смола? - Нет, это добывают из земли, оно горит, но плохо, я усовершенствовал его… Только не придумал еще названия… Можешь попытаться… Легко поднявшись, он вытер ладони о штаны и направился в личные апартаменты для высокородных омовений, проще говоря, мыться… - И прибери тут!.. – послышалось уже издалека. Окинув погром безнадежным взглядом, Джон обреченно выдохнул… … - Джооон! – донесся тягучий голос со стороны ванной комнаты. О… Что-то новое… Джон даже замер, пытаясь сглотнуть ставшую вдруг каменной и распирающей горло, слюну. От низкого вибрирующего тембра у него нехорошо… а может быть… очень даже хорошо… заныло в груди. Этот новый, тотчас же внесенный им в свой реестр «Джонов», оказывал на него странное и совсем недвусмысленное действие. Ладони вспотели, волосы на загривке встопорщились, а по венам вместо крови прокатился жидкий огонь. Джону уже двадцать четыре. И он ЗНАЕТ, как звучит ЖЕЛАНИЕ… Одернув на себе чистую рубашку, он переступил порог комнаты, полностью захваченной теплым паром, отчего казалось, что кто-то впихнул в нее облако. Где-то глубоко в недрах влажного марева смутная тень лениво ворочалась, лежа в вырезанной из цельного куска белого в жемчужно-серых прожилках камня громадной ванной, наполненной льющейся из расположенного прямо над ней стока водой. Тень вновь шевельнулась, обретая очертания длинной идеальной руки, протягивая в сжатых пальцах мокрую морскую губку, что время от времени в замок привозили купцы из гавани. - Пожалуйста, - также низко и тягуче произнес голос скрытого пеленой воды тела. И немного подумав, повторил. – Пожалуйста… Джон. Губка нетерпеливо покачалась из стороны в сторону… Вдохнув полные легкие водяной взвеси и чувствуя, что быстро отсыревает, Джон решительно взял упругий комок и приблизился. Картина, достойная кисти самого придирчивого живописца… Распростертое в воде тело… В НИЧЕГО не скрывающей, совершенно прозрачной воде… Идеальное, стройное, одетое лишь в атласную кожу… Запрокинутая голова предъявила к осмотру все трогательные родинки, сбегающие неровной вереницей от пульсирующей венки к ключицам… Антрацитовые ресницы спрятали серый хрусталь глаз от льющейся в лицо воды… Судорожно втянув носом воздух, Джон присел на широкий гладкий бортик, опустив губку в воду. Дождавшись, когда она полностью наполнится, бережно провел по покатому плечу, очерчивая выпуклость расслабленных мышц. Был ли это стон, помешал понять шум падающих капель… Стоит повторить, чтобы убедиться? Пожалуй… И Джон повторил… И снова… И снова… И еще… В его собственных руках разгоралось покалывание, требующее утоления, безумно захотелось заменить ставшую вдруг несносным конкурентом губку собственной ладонью, чтоб ощутить под пальцами живой атлáс… Наверное, он так бы и сделал, наклоняясь ближе и погружая руку в воду, позволяя ей поднырнуть под уже выгнувшуюся ей навстречу спину… Край каменной чаши оказался слишком скользким. Джон шумно бухнулся в воду, отбив себе локоть и подняв чертову тучу брызг. Вероятно, он мог покалечить и голову, если бы взметнувшиеся, мгновенно утратившие благословенную расслабленность руки, не подхватили, а, гибкое сильное тело не спружинило, принимая на себя его тяжесть… … Джон тонул в музыке рушащей его мир любви… Шум хлещущей по голове воды заглушил все звуки в мире, оставив ему лишь теплый поток, лишь мягкость поцелуя, лишь темноту зажмуренных глаз. Он пил воду, подслащенную этими губами, или эти губы, подслащенные водой, подозревая, что ни то, ни другое никогда не кончится, и он вот-вот захлебнется и тем и другим… Одежда намокла, прилипнув к телу окончательно, словно вторая кожа, нетерпеливые, утратившие ленивую неторопливость, руки гладили сквозь нее тело, даже не замечая эту несущественную преграду. Перестав совершенно соображать, а быть может, наоборот, поняв все кристально ясно, Джон тоже включился в эту увлекательную игру для двоих, позволил и своим, не столь искушенным пальцам набираться опыта, проверяя как и где надо коснуться этой волнующе-гладкой кожи, чтобы мышцы под ней сладко дрогнули, заставив их хозяина судорожно выгнуться… Или как сильно прикусить шею и слушать, о чем так путано и трогательно начинает бормотать припухший рот… - Джеймс… Джейми… - услышал он жалобный мучительный стон… …если бы Джон был деревом, он в этот миг был бы точно уверен, что в него ударила молния, что его тело раскололось надвое, а горящие щепки разлетелись по округе, поджигая не успевшую отсыреть под еще не упавшими дождевыми каплями траву… Чужое имя, которым назвал его в любовной агонии этот уже не безразличный ему человек, хлестнуло по нему, словно кнут, напрочь отсекая едва-едва проснувшееся в нем влечение, которому он сам позволил прорасти и прикоснуться к другому сердцу… Если бы ему сейчас сказали, что это имя отпечаталось у него на лице, он бы поверил. Оно жгло ему кожу… Забившись в судорожных попытках выбраться, Джон все больше расплескивал воду, вырываясь из все еще обнимавших его рук и стараясь не смотреть в изумленно распахнутые глаза, в которых огромные зрачки, почти не оставили радужке шансов продемонстрировать свой уникальный цвет… Удивление… растерянность… влажная, тяжелая муть… Уцепившись вдруг ставшими совершенно ледяными пальцами за край ванны, Джон потянулся, да так, что у него перекрутило все мышцы на руках и животе, перевалил себя через гладкий борт и тяжело рухнул на пол в уже натекшую обширную лужу. Он яростно дышал ртом, словно вынырнул с большой глубины. У него разрывались легкие, стучало в висках, и ужасно кружилась голова… Может, он действительно утонул?.. Утонул в человеке с нечеловеческим именем? Он с трудом поднялся, не обращая внимания, что с него течет, и, покачиваясь, словно моряк в лодке, медленно пошел к выходу, стараясь не слушать несшихся ему в спину слов… Ему не были нужны слова… Ему хватило одного… «Джеймс».