Сегредо

Когда Джон пришел к Эбенезеру и отдал ему обрывок сгоревшей записки, тот остался очень спокойным, повертев ее так и эдак, и пожал плечами. Джону не понравилось… Его спокойствие. Но тогда это было не важно. Важно было только то, что Бен обещал. Потом, в подвале, Джон плохо расслышал их перешептывания и почти ничего не понял из сказанного… Но ему было опять все равно. Кроме одного-единственного факта – Шерлок, ЕГО Шерлок останется жив… И разберется со всем этим сам. Потом. Позже, когда будет в безопасности. Ну, почти в безопасности… ... Ему дали целый ворох ношеной, но чистой одежды, сильно отличающейся от привычной в замке и подходившей скорее простолюдину. И один час на то, чтобы переодеть беспомощное, ватное и совершенно неподъемное тело, только-только раскованное из цепей. Джон качал головой и тихо под нос бормотал совсем неприличные ругательства. Худой, хрупкий на первый взгляд костяк оказался неожиданно тяжелым и совершенно неуправляемым. Если с раздеванием проблем не возникло… Джон закончил начатое при аресте, просто-напросто разорвав и так уже превратившуюся в лохмотья рубашку и изрядно порезанные штаны. Стараясь не вглядываться в шрамы, синяки и кровоподтеки на матово мерцающей коже, и все же постоянно натыкаясь за все это «великолепие», Джон злился все больше, обещая себе, что больше никому не позволит прикоснуться к этому телу. О том, как практически выполнить свое обещание, он не думал… Одевать Шерлока оказалось задачей сложной, тяжелой и неблагодарной. Длинные, неловкие конечности никак не хотели пролезать ни в рукава надетой через голову из-за отсутствия пуговиц рубахи, ни в штанины, постоянно цепляясь за грубую, шершавую ткань пальцами, локтями, коленями и пятками. Джону совершенно не хватало рук, чтобы одновременно удерживать эти длиннющие безвольные руки-ноги на весу и натягивать на них одежду. Несколько раз он ронял то одну руку, ту другую, каждый раз торопливо извиняясь перед лежащим в бесчувственном сне человеком, словно ожидая от него ответной вежливости. Один раз он приложил его об пол головой, и с перепугу даже поцеловал в ушибленный затылок, как ребенка. «Ребенок» не жаловался и не реагировал… Впрочем, возможно, Джон был не так уж и неправ, опасаясь, что неосторожное обращение приносило вполне реальные, ощутимые страдания… Этот сон не был сном в обычном понимании. Джон заметил, как напряженно хмурится высокий гладкий лоб с крошечными бисеринками пота, как неистово мечутся глазные яблоки под плотно сомкнутыми веками, как нервно вздрагивают от каждого его прикосновения длинные ресницы, как болезненно поджимаются разбитые окровавленные, но такие манящие своей припухлостью губы. Шерлок «спал», потому, что ему приказали. И будет спать, как сказочная красавица, до скончания времен, пока Джон не прикажет ему проснуться. Или, пока не выветрится из его упрямого тела эта розовая гадость… После мучений с нательной одеждой, надевание сапог и теплой меховой куртки показалось детской забавой. Сапоги были короткими, мягкими, сшитыми из дубленой свиной кожи и простеленные внутри заячьим мехом. Изрядно стоптанные и далеко не новые, как и все остальное… Повертев в руках куртку, предусмотрительно сшитую ворсом внутрь, Джон озадаченно посмотрел на ожидавшего в сторонке пока он закончит свой нелегкий труд, Матеуша, командира одного из отрядов охотников Сегредо. В их задачу входил не только отстрел дичи и пушнины для замка, но и разведка происходящего вокруг. Из-за частого нахождения на свежем воздухе, у разведчиков была на редкость загорелая, обветренная кожа, крайне необходимые для их непростой службы зоркие глаза и выносливые ноги. И терпение. Превосходящее все мыслимые и немыслимые границы. А какое оно может быть, если тебе приходится сидеть в схроне, наблюдая за перемещениями путешественников, неизвестно для чего разбивших свой лагерь вблизи от проходящей мимо соседнего селения дороги. И заметьте, в снегу, посреди дикого колючего кустарника, без возможности размять затекшие ноги и отогреть окоченевшие руки. Четыре дня… Матеуш был с Джоном одних лет, но оказавшись на редкость смышленым, наблюдательным и крайне метким в стрельбе, он быстро продвинулся по службе и вскоре возглавил один из отрядов. Он дружески относился к Джону и не слишком верил в то, что болтали в его группе о произошедшем в крепости. Матеуш привык верить лишь тому, чему сам лично был свидетелем, а не строить догадок с чужих слов. И это тоже было его «профессиональной» привычкой – наблюдать и оценивать. Поэтому, терпеливо ожидая, пока Джон закончит сборы, он, тихо привалившись плечом к стене, с интересом наслаждался возней на полу, не делая, однако, попыток помочь. Джон смотрел на перемазанный засохшей кровью кожух, выглядевший так, словно его совсем недавно драли собаки, и вопросительно перевел взгляд на Матеуша. - Мы оставим вас возле лесной гати. Через пару часов по ней будет возвращаться обоз из твоей деревни. Скажете, что пошли за дровами и напоролись на волков… Кстати, их сейчас и правда много развелось… Джон… - охотник отклеился от стены, подошел и что-то неловко сунул ему в руки. Ножны. С небольшим, в локоть длиной узким клинком и простой, чуть выгнутой рукоятью, похожей на беличий хвост. - Говорят, Ночные Твари вернулись… - пробубнил он, не глядя в глаза, - возьми, мало ли что?.. Джон помялся и сунул ножны за пояс. - Спасибо, – он не знал, как следовало благодарить, но повторил. – Спасибо… Идти сам Шерлок не мог, поэтому его положили на полотняные носилки, вдетые в две крепкие жерди, на которых обычно носили раненых. Джону крепко завязали глаза, из чего он сделал вывод, что их выведут не через основной вход, а через какое-то закрытое ответвление. Через секретный выход. И видеть его Джону не полагалось. Все делалось в спешке, быстро и молча. По звуку шагов вокруг него и почти неслышному, размеренному дыханию, Джон сделал вывод, что во всей этой затее участвовало всего пятеро, включая самого Матеуша. Четверо несли носилки с бесчувственным Шерлоком, а пятый тащил за собой слепого Джона, крепко вцепившись в его локоть. По дороге они сделали столько поворотов и подъемов-спусков, что Джон совсем сбился с курса. Но в тот момент, когда для начала приложившись лбом о слишком низкую притолоку, он вдруг ощутил почти забытый запах недавно выпавшего снега и мокрого дерева и понял, что они уже почти снаружи, почти в лесу… - Сядь, - приказал тот, кто его тащил все это время. Джон опустился прямо на каменный пол, решив, что лавку или скамью здесь вряд ли стоило ждать. И напрасно. Тот, сверху, тяжело вздохнув, подхватил его за подмышки и плюхнул задом на видимо деревянное сиденье. К его сапогам что-то привязывали, поочередно дергая то за одну ногу, то за другую. Потянули за руки, придавая, наконец, вертикальное положение. Неуклюже потоптавшись на месте, Джон понял, что ему надели снегоступы… … Их действительно оставили в глубоком снегу, совсем недалеко от намощенной зимней дороги. Матеуш сам снял с Джона повязку, и тому пришлось крепко зажмуриться, чтобы унять мгновенную жгучую боль под веками. Несмотря на едва розовеющее рассветное небо, снег был таким беспощадно ослепительно белым, что из глаз мгновенно брызнули слезы, тут же замерзавшие на щеках ледяными капельками. Шерлока уложили прямо в снег, нахлобучив ему на лицо глубокий капюшон с меховой опушкой, оставив на виду лишь губы и подбородок. Маленький отряд, забрав носилки, начал удаляться по своим же следам обратно. Задержался лишь Матеуш. Из заплечной сумки он вытащил небольшой тугой сверток и протянул его Джону. - Тут одеяло, накрой этого, своего… - он выглядел смущенным,- замерзнет… Джон… - Мм? - Береги себя. - Спасибо… - Джон протянул ему руку. Матеуш крепко стиснул его ладонь, хлопнул на прощание по плечу и пошел догонять своих. Джон повертел свернутое полотнище и посмотрел на застывшего в сугробе Шерлока. Нда… Это, пожалуй, не лишнее… … Слушая, как стихают вдалеке шаги, едва слышно поскрипывая по свежему насту, Джон с наслаждением вдыхал свежий, чуть сладковатый морозный воздух, с удивлением заметив, что снежинки здесь, внизу, вовсе не такие острые и злые. Они мягко ложились ему на плечи, на подставленную ладонь. Крупные, влажные, тяжелые и очень красивые. Джон поймал несколько штук раскрытым ртом и улыбнулся. К тому же ветер, который так яростно пытался их сбросить с каменной площадки, в долине растерял всю свою ожесточенность. Он едва шевелил верхушки заснеженных деревьев, время от времени ронявших пушистые шапки с гулким уханьем. Все еще держа в руках свернутое одеяло, Джон посмотрел на наполовину утонувшего в снегу Шерлока. Нет, замерзнуть они конечно не успеют… Но на распростертое на холоде тело смотреть было больно. Джон набросил плотную ткань себе на плечи, осторожно лег, укрывая Шерлока собой и натягивая одеяло поверх них обоих. Подсунув обе руки под голову человека, пребывающего в беспокойном сне, он обнял его за шею, уткнувшись в нее носом, задышал глубоко и жарко, согревая своим теплом и слушая ровный стук сердца, что не могли скрыть от него все слои одежды. Джон чувствовал, как снег укрывает их ровным слоем, и думал, что если он сейчас уснет, то это будет самая сладкая смерть, которую Джон Уотсон мог бы себе пожелать… Повернув голову, он увидел прямо перед собой мягкий подбородок с ямочкой и приоткрытые губы, из которых при каждом выдохе вырывалось небольшое клубящееся облачко. Губы были настолько живыми, и мягкими на вид, что их совершенно нестерпимо хотелось целовать… Но Джон боялся нечаянно разбудить своего подопечного, потому что помнил, какую неприязнь тот испытывал к открытому пространству. И тут уже могли возникнуть серьезные проблемы. Конечно, он рассчитывал, что в будущем все-таки сможет примирить этих двоих в их взаимной нелюбви друг к другу, доказать, что ничего страшного не произойдет, если они начнут хоть немного друг другу доверять… Но сейчас у него были другие, более неотложные заботы. Например, что он скажет отцу, заявившись к нему на порог с человеком в полной отключке. «Привет, пап!.. Это мой парень. Мы будем жить вместе...» Нда… Гарри будет хохотать… … Глотнувший свободного, необъятного неба и пьянеющий от этого снежного эля Джон, убаюканный близостью большого, горячего тела, почти пропустил момент, когда совсем рядом сочно хрустнули по тонкой наледи мощеной зимней дороги груженые сани и раздалось громкое лошадиное фырканье. Он почти пропустил обоз! Отбросив одним рывком одеяло с наметенным ковром из пушистого снега, словно выбирающийся из берлоги медведь, Джон лихорадочно огляделся вокруг. Черт, слишком чисто для места нападения хищника… Не задумавшись ни на миг, он выхватил из ножен тонкую сталь, задрал повыше рукав своей куртки и полоснул острой, как бритва, кромкой по коже чуть ниже локтя. Кровь ярким веером брызнула на снег, мгновенно превращая девственную белизну в картину жуткого смертельного побоища. Удостоверившись, что месту действия цвета теперь вполне достаточно, он спрятал оружие и, как мог, закопал в истоптанный, перемешанный с алыми пятнами снег их одеяло. Первые сани уже почти поравнялись с ними, когда Джон, вопя и размахивая окровавленными руками, бросился им наперерез. Глядя на выскочившего на дорогу дикого вида человека, седоки обоза потянулись за топорами… Джона это ничуть не смутило. - Помогите! – орал он, всем видом изображая крайнее отчаяние, - Я Джон... Джон Уотсон из Хаверш-Велли… Быть может вы знаете моего отца, Хорна Уотсона?.. Бога ради! Мой друг сильно ранен… На нас напала Ночная тварь… Идею с волками Джон отбросил сразу. С таким оружием он без проблем завалит хотя бы одного… Если ты собираешься поразить чье-то воображение, то врать надо по-крупному… Чем страшнее твоя сказка, тем меньше ее слушатели будут присматриваться к тем несуразицам, что могли бы им броситься в глаза… Например, что у его «друга» кожа слишком светлая, явно не знавшая загара… или внешность слишком необычная для обитателя крестьянской долины… или, что они все-таки остались живы после «свидания» с ТАКИМ хищником… - Джооон! – раздался за его спиной радостный рев, очень-очень знакомый… Джон обернулся и тут же попал в медвежьи объятия своего давнего приятеля Барни Китта. Здоровенный детина, на голову выше даже, пожалуй, Шерлока, и вдвое шире его же в плечах легко, как перышко, оторвал Джона от земли и, стиснув его плечи своими огромными ручищами, энергично потряс им в воздухе. - Где тебя носило, бродяга?! – Барни радовался, словно ребенок, который нашел давно потерянную игрушку. Джон некстати вспомнил их юношеские забавы, и у него предусмотрительно заболели ребра. - Батя! – орал Барни, размахивая Джоном, как тряпичной куклой, - Смотри, кто тут! Это же Джон!.. Джонни-Медвежонок! Помнишь его? Ты еще как-то отлупил его за нашу Лиззи… лет десять назад… Если бы Джон не был уже красный, как свекла от мороза и недостатка воздуха в тисках слишком крепких объятий, то сейчас он просто сгорел бы от стыда. Во-первых, старым прозвищем его уже не называли очень-очень давно… В детстве он был маленьким и коренастым. И из-за этого жутко обижался и стеснялся. Но стеснение не мешало ему бить любого, кто посмел его дразнить. Любого, кроме Барни Китта. Здоровяк Барни обладал силой настоящего медведя и добродушием домашнего пса. Он постоянно звал Джона Медвежонком и только хохотал над его безуспешными попытками затеять драку. У Барни Китта руки были длинней раза в два, а сила больше раз в десять по сравнению с Уотсоном… В итоге они заключили мировую, и прозвище Джона осталось в распоряжении его нового друга исключительно как знак доброй воли… Про историю с Лиззи Китт, младшей сестрой Барни, Джон вообще вспоминать не хотел… Ему было четырнадцать, а Лиззи – шестнадцать. И силой и статью она совсем не уступала своему братцу… И уж совсем стоило отдельного разбирательства, кто и кого тогда зажимал в углу амбара, когда в него совершенно случайно зашел Китт-старший… - Барни…, Барни, опусти меня, - захрипел, делая вялые попытки вырваться Джон. – Там… там мой… - А я слышал, тебя в замок отдали… Что, врали, значит?.. Батя!... - Нет, не врали… - Джон высвободил-таки руку и позвенел своими браслетами. Он так и не смог решить, оставили ли их намеренно, как знак того, что он все еще на службе Сегредо, то ли просто забыли их с него снять… - Просто наш хозяин женился и уехал, а нас отпустили до весны помочь дома… - вдохновенно врал Джон, - На нас напала Ночная Тварь! Китт, там Ш… - он запнулся, - Шон, ему сильно досталось… - Пошли, покажешь… - Китт поставил Джона на снег. …Едва присев возле тела «Шона», он, приподняв на лице капюшон, взглянул на покрытое синяками и порезами лицо и покачал головой. – Ночная Тварь, говоришь?.. Тогда она, очевидно, научилась драться кулаками… Его острый, прищуренный взгляд отчего-то Джону не понравился… Он показался ему слишком… умным? И куда это подевался его старый, простодушный приятель?.. Если где-то в мире и существовала дорога, измеряющая путь, пройденный от зачатков ума к его вершине, то на вершине вполне справедливо сейчас сидели братья Холмс, а почти в самом ее начале топтался Барни Китт… Так Джон думал раньше… Похоже, он много чего пропустил… Здоровяк, сокрушенно поцокав языком, выгреб бесчувственное тело из окровавленного Джоном снега, бросил озадаченный взгляд на друга детства и в одиночку, легко, как ребенка, понес «Шона-Шерлока» в сани своего папаши… Джон беспокойно смотрел в широкую спину и думал о том, что если его сказка не особенно впечатлила даже Барни, то что он скажет своем отцу, приведя на порог беглого преступника из крепости, куда его, Джона, послали работать на два года…