Сегредо

- Привет, пап… Это было все, на что хватило и сил Джона Уотсона, и его фантазии… Он стоял на пороге дома, глядя на озадаченного, хмурящегося отца, слушающего причитания висящей на его шее и голосящей, как по покойнику, матери и выплывшей из кухни и застывшей в немом изумлении глубоко беременной Гарри. Судя по размеру живота, во все тяжкие она пустилась сразу же после отбытия брата… Вероятнее всего, все самые неприятные вопросы были бы заданы Джону немедленно, тут же на месте, если бы в картину не вписался Барни Китт, деловито поинтересовавшийся: «Куда этого-то положить?..» Глядя, как он проносит в дом бессознательного человека и оглядывается по сторонам в поисках, куда бы пристроить свою ношу, все взгляды обратились на него, мать перестала рыдать, а Гарриет по-мальчишески присвистнула. Ему никто не ответил, и немая сцена затягивалась. Китту вовсе не было тяжело, но он почувствовал себя как-то неловко, помахивая посреди комнаты раненым, у которого руки и ноги болтались при этом как привязанные на веревках. Первым пришел в себя Уотсон-старший. Он громко откашлялся и многозначительно глянул на сына. - Ну, вот что… Давай его в старую джонову комнату... Помнишь еще? Марта!.. - не отрывая от Джона тяжелого взгляда, скомандовал он, - накрой-ка на стол… видишь, сын вернулся… да сходи к Хадсонам, у них, кажется, корова отелилась… Спроси, если телка, мы бы купили… У нас ртов теперь много… будет… нда… Да не спеши домой-то… Нам с Джоном… эта… поговорить надо. Марта Уотсон промокнув передником глаза, шмыгнула в кухню, отпихнув по дороге дочь… - Гарри! – рявкнул Хорн, заметив довольную ухмылку последней, - ты-то чего застыла? Присмотри за этим… за парнем. Помоги Барни его уложить… Да смотри, руки не распускай! Джон не совсем понял на счет «руки», и по отношению к кому их не следовало «распускать»… но уточнять пока не стал. Так или иначе, но его сильно округлившаяся и потерявшая большую часть своей былой резвости сестра отбыла в сторону бывшей комнаты Джона. Когда на столе появились большие глиняные миски с чечевичной похлебкой, горячей, жирной, с небольшими кусочками мяса, плоская деревянная тарелка с щедро натертыми чесноком ломтями свежего ржаного хлеба, низкий толстый горшок пареных овощей и две большие кружки ледяного эля, а сама хозяйка, как и было велено, отбыла к соседке, по лицу своего отца Джон сразу понял, что его история с Ночными Тварями не пройдет… И сразу же решил рассказать правду. Не вдаваясь, разумеется, в некоторые подробности своих личных переживаний… Похлебка давно остыла, а эль давно согрелся, когда Джон, смущаясь и несколько путаясь в хронологии событий, пересказал отцу все, чему он оказался и свидетелем и вольно-невольным участником… Они не заметили, как ушел восвояси долго и смущенно топтавшийся в сенях Барни. Не заметили, как в дверях появлялась любопытная рожица Гарри, когда в особо напряженных моментах Хорн в сердцах лупил ладонью по столу, да так, что на нем подпрыгивали все тарелки… Не заметили, как за окном совсем стемнело, а Марта Уотсон осталась ночевать у подруги… - Дааа… - протянул Хорн, когда Джон закончил и отхлебнул из кружки большой глоток. Джон не притронулся к еде, и теперь в голове его как-то тепло зашумело, поплыло, а глаза отказывались смотреть совместно в одну сторону… Глазам как-то сразу захотелось закрыться… хотя бы на минутку… И что там еще говорил отец, он понимал с трудом… Ведь это не так уж важно… Главное, они добрались… Оба… Шерлок спит… Пора бы и ему… Тут он понял, что его кто-то трясет за плечо. Оторвав голову от рук, сложенных на столе и с удивлением обнаружив, что все-таки уснул прямо на лавке, Джон увидел, что трясет его отец. - Джон… - Хорн сел рядом и вздохнул, уставившись на свои крепкие мозолистые руки. Джон тоже уставился на эти работящие, натруженные ладони и понял, что отец уже не так молод, и он ждал от сына помощи, а не лишней проблемы с темными волосами и чересчур светлой кожей… И почувствовал укол совести. Нет, он не должен был сюда приходить… Но куда он мог еще пойти? - Джон, - большая рука неожиданно мягко накрыла его плечо. – Кто тебе этот парень? Он ожидал любого вопроса. ЛЮБОГО… кроме этого. По крайней мере, от отца. Да и что он мог ответить?.. - Я его люблю… - глухо ответил он, уткнувшись глазами себе в колени. И добавил зачем-то, - прости… - Да… Ну, Гарри, ладно… Этой девчонке видно на роду написано… И свое она уже получила… А от тебя я не ждал… Надо было тогда еще женить тебя на той чертовке… Лиззи Китт… или на Катрине с фермы Морстена… Да что теперь об этом… Джонни, Джонни… Я всегда знал, что ты – бродячая душа… как и твой дед. Ты весь в него… Джон смотрел на отца и поражался все больше. Джон не слова не сказал об их отношениях. А он все понял… Неужели все и правда, так явно?.. Неужели у Джона и правда все на лбу написано?.. - Мы не задержимся долго… Ему просто надо прийти в себя… и поправиться… - Джон заглянул в темно-синие, как и у него самого глаза и не нашел в них осуждения. Лишь грусть. А может еще и… зависть? С чего бы… - Можно нам… остаться на время? Хорн хрипло рассмеялся, дробя своим смехом в мелкую невесомую пыль все тяжелые камни на сердце сына и ероша ему жесткой пятерней волосы на лбу. - Это и твой дом, Джон. И всегда им будет… Если только, помоги боги, мне не удастся все-таки выдать замуж твою сестру… Да, думаю дорого мне это будет стоить… Ты скажи одно… Джон напрягся. Ну вот… опять… - Как зовут твоего дружка? Только не ври насчет «Шона»… Ты несколько раз уже пытался припомнить это имя. - Шерлок, - ответил Джон, чувствуя, как от облегчения, а может от выпитого, у него кружится голова. – Его зовут Шерлок, пап… Он хороший, только ему сейчас очень плохо. Он вдруг забеспокоился, вспомнив, что Шерлока надо и помыть и перевязать… И переодеть… И разбудить. Наконец. … К своему стыду, Джону пришлось просить помощи у сестры. Будить Шерлока, а потом разбираться с его впечатлениями и их последствиями он хотел меньше всего. А потому решил, что будет лучше, если все процедуры они проделают вначале, а уж потом… На пару они приготовили ТУ САМУЮ ванну, в которой раньше мылся сам Джон. Он сам натаскал горячей воды из кухни, Гарри принесла холщевых полотенец и кое-какую одежду, пообещав, что назавтра пробежит по соседям и добудет что-нибудь поприличнее… Джон сам раздевал Шерлока, не хотел, чтобы сестрица его лапала… Мало ли, что… На этот раз он отметил каждый его кровоподтек, каждую рану, каждый порез… пострадавшее сильнее всего лицо. Как ни странно, это его совсем не испортило, добавив этим шрамом лишь новый штрих его чересчур отточенной внешности. Теперь, когда боль и страдания наложили на нее свои грубые отпечатки, она выглядела… более вызревшей, что ли, получившей новые краски и акценты… Подбородок казался крепче, а скулы увереннее… Юное лицо обветрилось, приобретя законченные черты молодого мужчины… Вот только эти чертовы губы… Ни кровавые трещины, ни окинувшая края воспаленная припухлость не могли сделать их более жесткими. Нежные, мягкие, чудовищно, отчаянно восхитительные… - Гарри! Сестрица тоже не смогла пройти мимо такого соблазна, потянувшись к ним кончиками пальцев. И получила свой заслуженный подзатыльник от Уотсона-старшего, после чего возмущенно выпятив живот, гордо удалилась, заявив, что «…если она мешает, то мужчины могут сами позаботиться о своем красавчике…» … Чистый, перевязанный и переодетый Шерлок лежал в постели Джона, а тот не знал, КАК его разбудить… То ли поцеловать, как в балладах заколдованную красавицу, то ли надавать пощечин, как обычно делают лекари… Не придя к единому решению, он попробовал и то и другое… В разных комбинациях… С разной интенсивностью… даже приобщив к попыткам Гарриет… И все с одним и тем же результатом… Шерлок не хотел просыпаться. И тогда Джон вспомнил про сгоревшую записку. - Шерлок, проснись. Сейчас же, – твердо скомандовал он и тут же встретился с прозрачным, очень серьезным взглядом… - Почему ты не дал меня убить? – спросил серьезный взгляд. Джон не нашел, что ему ответить. Не говорить же «потому, что я без тебя не могу жить»?.. … Прошло шесть дней… Джон вспоминал, каково это жить в крестьянском доме, ходить за скотиной, помогать отцу в заготовке дров для печи. Он носил воду из колодца, разгребал снег во дворе и навоз в хлеву, ходил на рыбалку и ставил силки на зайцев в ближнем лесу… Шерлок, лежа на постели, провел переговоры между своим умом и своим телом и пришел к решению, что если он уже смирился со своей смертью, то менять решение для него нерационально. Поэтому он отказывался вставать, есть и говорить. Если б он мог запретить себе дышать, Джон не сомневался, что он и это бы сделал. Единственным исключением была вода. Ее Шерлок пил маленькими глотками, лежа в темной комнате с наглухо закрытыми ставнями… Шерлок не мог вынести вида небесной синевы… Очевидно, из чувства соперничества последней с оттенком его собственных глаз. Иногда Джону казалось, что Шерлок свои глаза просто ревнует. К небу… Шерлок лежал. Шерлок молчал. Шерлок медленно умирал… И Джон умирал вместе с ним… На седьмой день он решил, что с него хватит… … - Что?! Что?!! Да что с тобой такое? – Джон орал в выбеленное мертвым спокойствием лицо, - с чего ты взял, что это единственное решение всех твоих проблем? Или ты считаешь, кто-то кроме тебя сможет разобраться во всей этой чертовщине? Тебе совсем не интересно, кто с тобой это сделал? И зачем?.. Не находя выхода своим чувствам, Джон выскочил за дверь, оглушительно хлопнув ею о косяк. Нервно, бесцельно пометался по дому, как слепая летучая мышь, натыкаясь на вещи и предметы немудреной мебели, остановился посреди кухни и закричал от безысходности в потолок так громко, насколько хватило силы в его легких. Вернувшись в комнату, он не заметил никаких изменений ни в положении тела на постели, ни в выражении невозможного лица. Все перелилось через край, выплеснулось, сметая напрочь и, как оказалось, никому ненужное сострадание и какие-никакие рамки приличий… Кулаки Джон сжались сами собой, и один из них с грохотом и хрустом врезался в стену, обдирая костяшки пальцев, оставляя на потемневшей от времени деревяшке яркие багровые отметины. У Шерлока дрогнули ресницы. Джон понял, что попал в цель. Под ворохом золы, что осталась от сгоревшей души, ему все еще были видны едва тлеющие угли, угасавшие с каждым часом. Все, что он сейчас мог, так это ткнуть горячей, грубой кочергой в открытую, остывающую рану и разворошить пока еще живой огонь, подбросить в него то, что позволит ему разгореться вновь, дать сил начать все заново. Даже если костру будет очень больно. А ему обязательно будет больно. Именно на это и надеялся Джон… В два прыжка он оказался сидящим на Шерлоке верхом, уперевшись руками о постель по обе стороны от черных кудряшек. - Шерлок, - прошипел Джон, зло щуря глаза и угрожающе нависнув всем телом, - Я не знаю, чего ты себе там нарешал и напридумывал… Да, я не такой умный, как ты… Да, мне это не под силу… Но если ты тот, кем тебя считаю я… Кем ты сам себя считаешь… Шерлок распахнул глаза, тревожно взглянув на разъяренного Джона. И тот услышал первый треск ломающейся скорлупы. Это были удары на поражение… По болевым точкам… И Джону было так же плохо, если даже не хуже. Но он собирался зайти так далеко, насколько у него хватит духа, чтобы выбить из этой драгоценной, бестолковой головы всю дурь, что поселилась в ней, глубоко пустив ядовитые корни. - Ты сейчас же вылезешь из своей уютной могилки, в которую сам себя загнал, и найдешь, наконец, ту сволочь, что устроила эту бессмысленную бойню в крепости, что вышвырнула тебя из твоего родного дома и пыталась уничтожить твоих близких… В прозрачной глубине промелькнуло нечто, слабо напоминающее сомнения. Тело снизу недовольно шевельнулось, наконец-то почувствовав на себе тяжесть… Хорошо… Очень хорошо… Треск ломающейся корки все громче… И Джон решился его дожать. Он склонился к самому лицу, почти касаясь его губами. Он был зол и очень решителен. И то, что при этом его собственное сердце разрывалось на куски, ничего не значило… - А может, ты заслуживаешь лишь того, КАК с тобой обращался Джейми? – ударил он последним вопросом. Все, чего Джон хотел, вызвать хоть какую-то ответную реакцию… разозлить… напугать… Но то, что у него получилось… Тело под ним выгнулось так резко и так сильно, что он едва не слетел на пол. Шерлок зарычал, ударив его в спину коленями и толкнул обеими руками в грудь. Но Джона называли «медвежонком» не только за комплекцию… Крепко стиснув ногами брыкающиеся бедра, он одним рывком разорвал на груди Шерлока рубашку. Грубая, прочная ткань нехотя разошлась, обжигая ему ладони и оставляя на них глубокие красные борозды. Джон перехватил тонкие руки за запястья и вздернул их за голову, намертво пригвоздив к кровати. Тело билось под ним отчаянно, яростно, словно в борьбе за саму жизнь, выкручивая кисти и напрягая мышцы обнаженного живота. В глазах метались страх и паника человека, обреченного на насилие. Он трепыхался до тех пор, пока не почувствовал, то еще чуть-чуть и руки Джона сломают ему кости. - Джон!.. – голос сунувшейся было в дверь, испуганной (кто бы подумал?) Гарри не смог его отвлечь от своей затеи… - Убирайся! – бросил он, даже не повернув головы… - Остановись… - жалобно попросила она (вот это номер!)… - Вон отсюда! – рявкнул Джон, и Гарриет словно сдуло ветром. - Если я ошибся… - очень серьезно, глядя в перекошенное от ужаса и растерянности лицо, медленно произнес Джон, - если ты не тот, кого я так любил, из-за кого я готов был бросить все… то сейчас я просто трахну тебя, как дешевую подделку под моего Шерлока… и уйду из твоей жизни, с которой ты сам не знаешь, что делать… Извини… - Джон! Постой! С кровати на него смотрел несчастный, брошенный мужчина, что так страстно пытался стать взрослым, с глазами одинокого, испуганного ребенка, у которого не было детства. И Джон понял, отчего он так отчаянно цеплялся за его руки в надежде на то, что он выведет его из так и несостоявшегося прошлого в еще неслучившееся будущее. У Шерлока больше не было ни отца, ни матери… У Шерлока больше не было брата… И если сейчас Джон выйдет за дверь, у него уже не будет никогда и никого… Джон почувствовал себя старым. Испуганный, действительно до смерти испуганный Шерлок выглядел так, словно у него прямо сейчас остановится сердце. Его трясло, у него дрожали губы. От холодного опустошения не осталось и следа, его заполнил животный, неуправляемый страх. И неизвестно, чего больше он боялся. Того ли, что Джон выполнит свою угрозу и просто его изнасилует… Того ли, что он и правда оставит его насовсем… Или может быть того, что увидел в Джоне что-то новое, опасное и совершенно непонятное… Ярость, ужас, отчаянье смешались в обезумевших глазах в адскую пороховую смесь. Одна искра – и она вспыхнула, выжигая ему воспаленный мозг и заставляя запылать, как взорвавшаяся звезда. Джон не смог ни пошевелиться, ни отвести взгляда. Шерлок, переполненный эмоциями, сиял, как солнце, свет которого остается под сомкнутыми веками, если на него глядеть слишком долго… Главное отличие заключалось в том, что на ТАКОГО Шерлока Джон мог смотреть вечно… Джону хотелось с чем-то его сравнить. Но он никак не мог подобрать определения, пока не почувствовал на языке горечь. Шоколад. Ему однажды довелось попробовать это необычное лакомство, что как-то привезли купцы из гавани на восточной оконечности. Джон так и не решил, нравится оно ему или нет… И вот сейчас его чувство было удивительно похоже на тот самый вкус. Оно обжигало горечью его гортань и все внутри, как змеиный яд… Оно обволакивало язык, мозг и сердце невероятной мягкостью… От него кровь превратилась в горячий пульсирующий поток и разнесла терпкую сладость по всему телу… Шерлок был его шоколадом. Его глаза, его руки, его дыхание, его неистовая сила и его доверчивая слабость… Близость слез была так очевидна, что он чувствовал их запах, наполнивший комнату. Оно случилось, произошло, наступило. Они наконец-то встали вровень друг с другом, уравновешивая вселенские весы. Последняя преграда между ними сгорела в этой безумной вспышке, оставив после себя лишь седой, невесомый пепел, который Шерлок сейчас так тщательно сцеловывал с его губ…