Сегредо

Этот миг был прекрасен и сладок. Еще не открытые глаза высветлил самый ранний лучик солнца. Не слепящий, каким он станет в полдень, не устало багровый, каким его сделает уплывающее за лес оранжево-красное яблоко… Мягкий, чуть розовеющий сквозь сомкнутые веки, приятно ласкающий нечаянным теплом, как чье-то сонное дыхание… Ни одна рассеянная мысль еще не коснулась потревоженного пробуждением сознания, а дрогнувшие ноздри заполнил густой, чуть сладковато-томный запах свежего хлеба… горячего, только-только из жаркой печи, остывающего под чистым белоснежным полотном и все еще хранящего в себе и аромат дровяных углей, и нагретого хлебной коркой дубового стола, и чего-то еще, что он никак не мог припомнить… возможно, легкий запах можжевеловых веточек, которые мать всегда хранила привязанными возле тяжелой заслонки дымохода… Джон заулыбался, представляя, как обжигаясь отломит жесткий, крутой бок большого ржаного кругляша… выгребет из него дымящийся, рыхлый мякиш, решительно сунет его себе в рот и шумно выдыхая будет прожевывать, перекатывая по нёбу языком… А потом дойдет очередь и до тонкой хрустящей корочки, которая… Стоп!.. …хлеб? …печь? …дом? …какого черта! Джон подпрыгнул на кровати(!), спустив ноги на пол и буквально обжег их влажным колючим холодом… от сухих циновок, обычно устилавших хорошо утоптанный земляной пол, не осталось и следа… Как впрочем и от самой утоптанности этого пола… Под самостоятельно поджавшимися ступнями было едва просохшее, буро-болотистое нечто, пахнущее гниющим камышом, тиной и почему-то рыбой… Джон огляделся по сторонам… И впрямь, это их дом… Очевидно, воде оказалось не под силу снести постройку почти полувековой давности. Кладка старого Уотсона оказалась прочнее бешеного напора, но вот от дверей и оконных рам не осталось и следа... Джон, наконец, понял, что за запах он почувствовал. Это был влажный, терпкий аромат свежеструганных досок, из которых были заново сколочены и новёхонькие двери, грубоватые ставни и пара широких лавок, одна из которых в данный момент служила ему кроватью... Единственное окно, пропускавшее хоть какой-то свет, было сделано из тонкой пленки бычьего пузыря, натянутого на толстую деревянную раму. И именно из этого, заглядывающего на восточную сторону окна на Джона и светило едва проснувшееся, золотящее всю комнату солнце... Джон помотал головой, отгоняя сонливость... Он помнил тот случившийся кровавый ужас, что творили его руки... совершенно отчетливо помнил теплую липку влагу на своем лице... все еще ощущал чужие пальцы, перехватывающие его запястье и заставляющие все же уронить оружие, уже ненужное, но все еще отказывающееся покидать его сведенную судорогой ладонь... ...а потом... ... «он жив...» ...и он позволил себе отдохнуть... Интересно, сколько?.. Тихо шлепая босыми ногами, Джон прошелся по знакомой с детства комнате, ставшей вдруг совсем неузнаваемой из-за отсутствия привычных предметов и вещей... Деревянные стены кое-где набухли и вспучились от действия воды, а просыхая, обнажали образовавшиеся на них темные круги и потеки... Расставшись с одеялом, явно чужим, совсем не новым, сшитым из разноцветных лоскутов и пахнущим сухой травой, Джон начал мерзнуть. Пошарив вокруг себя взглядом, он нашел чистую, тщательно просушенную одежду и короткие сапоги... Для начала совсем неплохо, босиком он до замка точно не доберется... Мать, судя по негромкой возне из кухни, его пробуждения не заметила. Но смыться вот так, даже не сказавшись, у него не хватило бы духу... Джон выглянул за дверь, прикасаясь к ней очень осторожно, боясь насажать заноз от свежих почти неструганых досок, пахнущих хвоей и смолой… - Джоннииии!... Обратно в свою комнату он буквально ввалился под напором повисшей на шее Гарри, таранившей его своим громадным, уже ощутимо брыкающимся животом… - Мама! Джон проснулся!.. Мать выскочила из кухни, наспех вытирая руки передником. Джон заметил, что на ее круглом, как у Гарриет, как у него самого лице появились новые морщинки, под глазами залегли темные круги… и почувствовал укол вины за эти «приобретения»… - Джон… Место Гарри на груди сына заняла Марта Уотсон, обнимавшая его так осторожно и так бережно, словно боялась, что он может оказаться сделанным из дыма и вот-вот развеется в воздухе… Ее мягкие пальцы зарылись в его короткий ежик волос на затылке, как в детстве, ощутимо прихватывая их и потряхивая сыновнюю голову… Джон улыбнулся, выдохнул, прижал к себе мать покрепче и положил ей подбородок на плечо. - Да ладно… мам, чего ты… Он заставил себя оторваться от теплой, пахнущей любовью и домом женщины. Внутреннее беспокойство уже начинало разъедать его изнутри… Мать поймет… простит… Она уже его простила… - Как долго я… спал?.. – он повертел головой, - и кто помог дом восстановить?.. и где отец?… Джон понял, что если прямо сейчас не уйдет, вопросы из него так и будут сыпаться, как горох из худого мешка… А у него ещё есть дело… Очень-очень важно дело… Самое важное… Единственное. - Три дня, - ответила за нее Гарри, уже было надувшаяся от обиды, что ее так бесцеремонно вытеснили. – Тебя принесли на носилках… - Джон заметил, как у матери дрогнули губы и повлажнели глаза, но выкатиться слезам Марта не позволила… Они и так достаточно их пролила, когда… - Мы думали, ты умер… Но лекарь, что пришел с тобой, сказал, что тебе просто надо поспать, и велел два раза в день поить тебя из той бутылки… три дня… до вчерашнего вечера… сказал, что ты проснешься сам… Джон слушал ее трескотню и невольно косился на стол в комнате. Их старый, из мореного дуба… потопу он тоже оказался не по зубам… На столе стояла большая пузатая бутыль из темно-зеленого стекла, почти пустая… Ясно… его усыпили, чтобы… Чтобы что? Не путался под ногами?.. Не мотал Шерлоку покалеченные нервы?.. Откуда-то с задворков памяти вернулась злость. Что ж… Тем хуже… Он уже не тот Джон Уотсон… И хочет того Майкрофт Холмс или нет, своего Джон не отдаст… Это право ему никто не давал. Это право Джон взял сам. - Где отец? – Марта заметила, как изменилось лицо сына. Его детская открытость растаяла, словно тонкая корка льда на горячей сковороде, а под ней проступило что-то чужое, пугающе-взрослое… - Мельник Криспин сказал, что даст по полмешка муки всем, кто поможет ему поставить на место мельничное колесо, которое водой сорвало… Вот Хорн… он думал, ты тоже придешь… когда встанешь… - Мам… - Джон все ещё не знал, как ей сказать… - я приду, правда… я вернусь и помогу… Но сейчас мне нужно… - Этот мальчик… тот, что гостил у нас… - мать заглянула сыну в глаза, и он не посмел отвести взгляда, - с ним все хорошо?.. - Да, мам, - Джон почти не врал, - с ним все будет хорошо. Теперь уже точно… - Иди, сынок, отцу я сама все объясню, - мать отстранилась, выпустив сына из объятий на свободу, - знаешь, а я ведь знаю... догадываюсь, кто он… Я помню, как его мать приехала в эту долину, чтобы стать женой его отцу… И как он оплакивал её… тот траур мало кто здесь забудет… Беги, Джон… Беги… Джон улыбнулся и звонко чмокнул родное лицо в усталые глаза. - Гарри, найди брату что-нибудь надеть... Не так же ему идти... - прикрикнула Марта на притихшую было дочь, и та в один миг выскочила из комнаты, словно живот ей и не мешал… Джон все еще оглядывался по сторонам... Какая-то запоздалая мысль никак не давала ему покоя... Что-то близко… что-то совсем простое… знакомое… Взгляд снова зацепился за бутыль… снова бутылка… Джон не спеша подошел, взял ее за горлышко, вынул зубами пробку и понюхал содержимое. Маковое молоко. Ему было известно, что это такое… Когда ему было десять лет, они с Барни Киттом и Сэмом Джорни летом лазали кататься на мельничное колесо... Однажды пальцы Сэма попали в зазор между стеной и ободом и Джон помнил, как истошно кричал его приятель, когда здоровенная махина переломала их как прутики... Тогда отец Сэма привез лекаря из крепости и тот поил мальчика точно таким же молоком, чтобы снять боль… Джон как-то попробовал сделать глоток и отлично помнил, как у него тогда поплыло в голове… Теперь его тоже усыпляли тем же снадобьем… Бутылка… лекарство… нет, сомнений быть не могло… Джон заткнул бутылку, перевернул её донышком вверх и довольно усмехнулся… На крошечном клочке бумаги, приклеенном в самом центре, явно виднелись вполне различимые слова, написанные вполне узнаваемой рукой… Как на той бутылке, с которой всё и началось… тогда, после помолвки Шерлока… «желтая палатка… покажи то, что тебе не принадлежит» Чертов Джейми Муур все же уцелел… ... Героического терпения Джона хватило лишь на то, чтобы спокойный шагом выйти со двора, не обижая мать поспешным демаршем, и, перемахнув каменную ограду вдоль поля, припустить наконец бегом, то и дело приостанавливаясь, чтобы отдышаться и утихомирить не на шутку разошедшееся сердце, порывавшееся вывалиться из горла на подмерзшую землю… Голова была ясной и удивительно легкой. Возможно, именно этот факт дал ему возможность вдруг понять, что в окружавшей его природной карусели что-то неуловимо изменилось... Что это было, атакованные на всех фронтах органы чувств, связанно ответить не могли... То ли воздух стал чуть мягче, не такой свирепо жгучий... То ли солнечный луч уже ласкал обнаженную кожу лица и рук не только светом, но и еще едва ощутимым теплом... То ли от земли уже начал подниматься тот ни с чем не сравнимый дух, что предшествует оттепели, возвращая память о новой жизни и вот-вот была готова вернуться в просыпающийся мир… Там, где прошлась вода, снега уже не было. Конечно, землю спешно прикрыл проступивший иней, тут же засверкавший на солнце толченым хрусталем. Но укрыть заново всю омытую территорию зиме уже было не по силам. От самых горных отрогов вниз, к руслу реки и лесу тянулись смыкающиеся темные языки, отчего казалось, что это сделала не вода, а огонь. Словно долина выгорела до угольной черноты от разгневанного пламени, что в балладах и легендах изрыгали злые драконы, охраняющие свое золото в горных пещерах… Джон бежал, перепрыгивая стеклянистые, застывшие, идеально гладкие лужицы, к лесу, где, по словам матери, был разбит временный лагерь с многочисленными палатками и пакгаузами для беженцев и защитников разоренной крепости. В обустройстве и снабжении этого пристанища участвовали не только сами жители Сегредо, но и практически все окрестные деревни. Так и не успевшие сняться с места и отбыть восвояси посольства Соджверов и МакФайеров, что так неудачно участвовали в сватовстве, прислали свою челядь и лекарей, чтобы помочь с едой и ранеными… А спустя двое суток в долину влилась река отрядов и обозов с продовольствием из тех вассальных вотчин, куда успели добраться своевременно откомандированные охотничьи отряды лорда Майкрофта… Над тихим некогда лесом стояли высокие, густые дымы временных печей, громко раздавались бесчисленные голоса, сливаясь в маловразумительное, неразличимое по отдельности многоголосье… Звенел металл, кричали животные, стучали топоры, молотки… визжали пилы… То и дело Джону встречались большие и маленькие палатки, сделанные из толстой парусины, утепленные камышовыми циновками и меховыми шкурами… Серые, болотно-пепельные и почти белые. Следуя словам в записку, он искал совсем другой цвет… Песочно-желтая, относительно небольшая, всего в полтора роста палатка нашлась в глубине леса, поодаль от всеобщей толчеи, под раскидистой сосной, неподалеку от незамерзающего даже в такое время года родника, выложенного по окружности круглыми, с небольшую тыкву валунами… Возле тяжелого, подбитого мехом входа, стоял часовой. Едва переведя дыхание, Джон залез рукой себе за пазуху, стянул с шеи порядком уже измочаленный шнурок и покачал в воздухе маленькой, невесомой «безделушкой». Белая перламутровая пуговка сыграла роль пропуска… И чья это, интересно, была идея?.. Часовой кивнул, словно ничуть не был удивлен, и Джон беспрепятственно нырнул под плотный полог… Внутри было довольно просторно, светло и очень тепло… Обманчивая скромность размеров вмещала в себя довольно внушительную постель, маленький стол со светильником, чью яркость многократно усиливало вогнутое, начищенное до зеркального блеска металлическое зеркало, и большую чугунную печку, от которой жар буквально расплывался густыми, плотными волнами, обволакивая предметы и щедро впитываясь в кожу… На постели, застеленной мягкими, пушистыми шкурами, лежа на животе и уткнувшись лицом в сгиб локтя, спал Шерлок… Сверху его укрывал огромный бархатный плащ темно-синего цвета с подкладкой из шкуры белого северного волка… Плащ сполз с одного плеча, отдав на обозрение обнаженную лопатку и часть спины… На светлой, похожей на мерцающий лунный свет коже темнели широкие воспаленные по краям ссадины… На длинной шее в отсутствие привычных темных кудряшек проступал окольцовывавший ее темный след… Кроме высокого гладкого лба над предплечьем виднелась широкая шелковистая бровь, сомкнутый глаз, опушенный ресницами, и темная тень, что залегла под ним… Джон замер. Ему казалось, что даже его сердце стучит слишком громко и может потревожить этот хрупкий, драгоценный сон… Ему стало нестерпимо тоскливо. Как мучительно захотелось обнять плечи, на которые выпало так много… Прижаться горячими губами к этой трогательно-беззащитной спине, выпить, отнять у нее хоть малую часть доставшейся ей боли… …скорее всего он не смог бы удержаться, если бы жгучая по своей безжалостной, злой правоте мысль не опалила ему легкие, заставив задохнуться и затаить дыхание. Что, если после всего Шерлок больше не захочет таких прикосновений? Что, если он не захочет больше ничего?.. Сердце сжималось все сильнее, словно его перетянули стальными нитями, а кровь, все еще из-за какого-то нелепого упрямства бежавшая по его пылающим венам, переполняла, грозя вот-вот разорвать изрезанную нестерпимой болью плоть… Что ж, Джон готов принять и это… Он слишком любил его. Если позволят, он останется возле… навсегда рядом… даже без надежды, хоть когда-нибудь еще раз дотронуться до невозможно, невообразимо желанного тела… нежного виска, страстных скул и жадных, возмутительно-очерченных губ… …больше смерти Джон боялся увидеть в ТЕХ глазах уже знакомую ему угольно-выжженную, мертвую пустоту… - Джон, начни, наконец, дышать… - пробурчал низкий, чуть хриплый голос, приглушенный подушкой, - и перестань меня оплакивать…