1-2.
29 ноября 2013 г., 19:05
Добрый Бог, положи меня на свою ладонь, Я буду лежать и слушать твой четкий пульс. То, что будет после, поглотит, что было до. Добрый Бог, я боюсь. Ты знал бы, как я боюсь. ©
---
Они встречаются совершенно неожиданно. Январь догнивает в месиве из снега и песка, и все чаще после школы Уилл бесцельно шатается между гаванью и Научным центром, куда в конце концов сбегает от запаха солярки и агрессивно настроенных компаний черных моряков. Ему нравится сидеть в ухоженном парке и наблюдать за женщинами в строгих брючных костюмах и мужчинами в идеально подобранных галстуках, спешащими по своим делам. Этот мир кажется Грэму одновременно таким далеким и таким близким, и он часто видит себя там, на их месте; накрахмаленный белый халат немного тесен в плечах, но увлеченный исследованиями, Уилл не замечает этого. Ему тридцать один, он носит очки в роговой оправе и видит черно-белые сны. В сорок ему, наверное, присудят Нобелевскую премию; может, Пулитцеровскую за художественный роман об эволюции человечества. Ненавязчивое покашливание заставляет его вздрогнуть и обнаружить себя семнадцатилетним, скрючившимся на холодной скамейке и кутающимся в засаленную куртку. — Ты часто здесь бываешь. — Молодой человек, присевший рядом, излучает благополучие. Как кажется Грэму, на грани радиоактивности. У него светлые волосы, уложенные на бок, темное твидовое пальто и кожаные перчатки на руках; те — сжимают два стаканчика с кофе. Уилл только поводит плечами, не зная, что говорить, и все еще чувствуя туманное присутствие своей недавней иллюзии. А руки мерзнут. И когда парень протягивает ему один из пластиковых стаканчиков, он не отказывается. Кофе оказывается без сахара и очень крепкий, как он любит. Грэм не может даже поблагодарить, только сжимается еще сильнее под изучающим взглядом. — Меня зовут Ганнибал Лектер, — представляется тот и дергает уголком бледных губ, не переставая препарировать внимательными глазами распластанного и будто бы совершенно обнаженного перед ним Уилла. — А ты всегда кажешься больным и замерзшим. И он выбрасывает свой нетронутый кофе в мусорное ведро, снимает мягкие черные перчатки и просто прикладывает теплую сухую ладонь к покрывшемуся испариной лбу Грэма. — Да у тебя жар. — Он все так же ласково и приветливо улыбается, и Уилл может только протестующе замычать и отпить из все еще почти полного стаканчика. — Приходи сюда завтра. Ты учишься в школе? Как тебя зовут? — Эти вопросы Ганнибал задает почти одновременно, пока Уилл торопливо сползает со скамейки и глупо кланяется, благодаря за кофе, и пятится назад, прочь из парка, так и сжимая в отогревшихся, но онемевших пальцах подарок. Видение накрывает его позже, когда он слепо тычется в незнакомые улицы, пытаясь вспомнить дорогу домой. Чужие теплые ладони проходятся по его спине, мягко надавливая на лопатки, и шепот в самое ухо заставляет его дрожать и чувствовать, как встают дыбом волоски на руках.---
Он решается вернуться в парк Научного центра только на четвертый или пятый день; Уилл потерял им счет. Он держится до последнего и уговаривает себя не лезть в чужую жизнь, в мир, не принадлежащий ему, как бы страстно он этого ни желал. Твое место здесь, уговаривает он себя, среди пустых бутылок и окурков слишком крепких дешевых сигарет. Твое место здесь, умоляет он, иди и выслушай свою порцию насмешек в школе, а потом получи полагающееся тебе дерьмо дома. Твое место здесь. И ты должен ненавидеть его, но быть смиренным, как был всегда; не смотри туда; не ходи туда. Когда в голову прилетает грязный и тяжелый ботинок отца и тот кричит ему, пьяно опираясь о косяк, чтобы он сбегал за пивом для них с матерью, Уилл не выдерживает. Он выбегает из дома прямо так, без куртки, в наспех натянутых зимних ботинках с обкусанными их старым псом шнурками, и бежит, задыхаясь от режущего легкие мороза, бежит, пока не оказывается среди гула толпы и громких криков на палубах. Сегодня воскресенье. Он знает, еще не поздно вернуться домой, но висок отдает тягучей ноющей болью, а пальцы нащупывают под волосами набухающий кровоподтек. Уилл не знает, сколько сидит, подобрав под себя ноги, на этой скамейке, но видения больше не приходят к нему, и он сосредотачивается на биении своего сердца, чтобы не замерзнуть к чертям и не сдохнуть здесь, у подножья лучшего мира. — Эй. Знакомый голос выдирает убаюканного пришедшим из гавани северным ветром Уилла из полудремы, и он близоруко щурится, смотря против грязно-желтого флуорисцентно яркого солнца. — Поехали ко мне, ты, сумасшедший ребенок.
