девяносто седьмой снова в огне.

Я боюсь приходить домой, как в пустую клеть, И никто-никто не выйдет меня встречать: Ни коты, ни дети, лишь мгла, тишина, печаль. Иногда мне так сильно хочется умереть, Что я прячусь под одеяло – перемолчать, Перевыгореть, переплакать, перебороть. Солнце уснет и спрячется за горой. ©

---

Они долго едут на такси; Ганнибал просматривает какие-то бумаги, изредка бросая на Уилла короткие и странные взгляды, Грэм дрожит и смотрит в окно. Они минуют забитую машинами Восток-Хьюс-стрит и так долго ползут по сияющей яркими огнями вывесок Лайт-стрит, что Грэм устает испытывать смутное беспокойство и вымученно прикрывает глаза, позволяя горячим рыжим кругам расплываться под неплотно сжатыми веками. Он чувствует присутствие Лектера всем телом, и ему кажется, что когда тот смотрит на него, руки начинает покалывать, как от мимолетного контакта с электричеством. В полубреду Грэм приходит к выводу, что у этого парня определенно рентгеновское зрение, и в этом институте в лабораториях на последнем этаже изучает не он, а его. — Ты видишь мои внутренности? — Спрашивает он вдруг твердым и уверенным голосом и, ошалев от собственной безрассудности, смотрит Ганнибалу прямо в глаза. Тот качает головой и улыбается. Уилл видит эти тонкие губы прямо перед собой и чувствует их винный вкус, и кладет руки Лектеру на плечи. Ему тридцать пять, и у него энцефалит.

---

Ганнибал живет на последнем этаже в просторном лофте. В этой необычной, скорее нью-йоркской квартире есть окно от пола до потолка, тяжелые шторы и стена, полностью состоящая из книжных полок. Затаив дыхание, Уилл проводит пальцами по корешкам книг, выхватывая взглядом лишь некоторые названия: «Улисс», «Канун Святой Агнессы», «Толкование сновидений», «Собор Парижской Богоматери». Перед глазами Уилла мгновенно предстает собственная тесная квартирка, где найдется едва ли десяток книг, и все они — дешевые издания в мягкой обложке с плохо пропечатанным текстом. От воспоминаний о доме Грэма подташнивает, и он трясет головой и спрашивает Ганнибала, не поднимая глаз: — Сколько тебе лет? — Двадцать три, — смеется тот и, включив на кухне электрический чайник, повышает голос. — А тебе? — Семнадцать, — шепчет Уилл, без сил опускаясь на стоящий в центре комнаты мягкий диван, накрытый какой-то удивительно мягкой и теплой шкурой. Он повторяет это еще и еще раз, впиваясь ногтями в спину Ганнибала, запрокидывает голову назад и исступленно шепчет: — Семнадцать, семнадцать, семнадцать. Меня зовут Уилл. Щелчок чайника заставляет его вздрогнуть и открыть глаза. Щеки горят; в напряженной тишине его слова звучат оглушительно громко и, как кажется Грэму, жалко: — Семнадцать. Мне семнадцать. Меня зовут Уилл.

---

— Пей. Это травы. — Большая чашка из толстого фарфора с викторианскими узорами выглядит настолько дорого, что Уилл не смеет даже дотронуться до нее, но Ганнибал настойчиво двигает ее ближе и смотрит так ласково и просяще, что Грэм сдается. Напиток оказывается горячим и терпким, и от него по телу растекается приятное тепло. На секунду Уилл чувствует себя дома. — Почему ты, ну, делаешь это все? — Решиться очень тяжело, но когда вопрос облекается в слова, становится реальным и неотвратимым, Уилл чувствует накатившее тяжелой радостной волной облегчение и почти спокойствие, похожее на наркотический туман. — Ты интересный. И ты так часто сидел прямо напротив моего окна, что игнорировать тебя дольше показалось мне просто неприличным. Ганнибал все время улыбается, но его улыбка мимолетная и очень естественная, и Грэм, ненавидящий большую часть своих соотечественников, детей рекламы зубной пасты и предвыборных компаний, испытывает только одно желание: смотреть на нее еще и еще. — Кем ты работаешь? — Что-то в этом травяном отваре развязывает Грэму язык, и он не замечает, как перестает вцепляться в кружку до побелевших костяшек. — В следующем году я закончу университет, а в Центре прохожу практику. Я изучаю возможности мозга. А потом буду психиатром. Хочешь, я расскажу тебе о тебе? — Он усмехается, и от этого в животе Уилла на миг вскидывается горячая волна. Он кивает, по детской привычке поджимая в предвкушении пальцы ног. — Ты из низов среднего класса. Не обижайся. Мать не работает, отец — или рабочий на заводе, или бывший моряк. Ты ненавидишь свою школу и свою жизнь. — С каждым словом Ганнибала Уилл чувствует, как скручиваются в узел его внутренности. Руки дрожат, и он отставляет чашку на низкий стеклянный столик, занимая беспокойные пальцы полой своей старой рубашки. — Тебе не нравится ни один из школьных предметов, но больше всего ты недолюбливаешь литературу и иностранный язык. Возможно, французский. Ты часто болеешь, скорее всего это все хроническое. Каждый раз, когда ты оказываешься в парке у Центра, ты от чего-то бежишь. Уилл не замечает, как Ганнибал оказывается за его спиной, и тихий шепот прямо в ухо заставляет его дернуться: — Следы побоев. Твой отец пьет. Мать не защищает тебя. Она тоже?.. — Длинные пальцы проходятся по плечам и по шее; вверх, замирая в темных завитках волос, едва касаясь налившегося синяка. — Ты не веришь в любовь, Уилл. — А ты? — Связки не слушаются, Грэм не узнает свой охрипший, сипящий голос. Руки исчезают, и Уилл слышит (в ушах шумит, а глаза щиплет от подступивших слёз), как где-то за спиной Ганнибал крутит диск телефона, набирая короткий номер. — Я вызову тебе такси.