Они не смогут ранить меня

Вся улица заполнена кровью, она льется из каждого дома, течет по окнам, падает крупными каплями на землю. Где-то вдалеке бушует пламя, где-то за пределами Дистрикта. Я заставляю идти себя дальше, но каждый шаг дается все труднее и труднее. На моем пути я вижу человеческие трупы, их лица мне не знакомы, но вид умершей женщины, сжимающей в своих объятиях труп маленькой девочки, лишает меня воздуха. Чем глубже в Дистрикт я иду, тем картина становится ужаснее. Больше крови, больше трупов, больше обломков домов. Они разрушены почти до фундамента, как это было на арене. Всюду строительный мусор. Перед глазами появляется деревня победителей, она залита кровью полностью, невозможно найти хоть что-нибудь, что не красного оттенка, а в центре лежит небольшая кучка трупов. Голова начинает кружиться, я сразу понимаю, кто там лежит. Там лежит моя семья. На мамином лице застыл ужас, как и на лице остальных. Но именно ее ужас выбивает у меня почву из-под ног. Моя хрупкая любимая мама, которая отгоняла своими руками мои кошмары, теперь лежит в луже собственной крови. Я чувствую, что падаю на землю. Кровь тут же обволакивает мое израненное тело. Но смерти не достаточного этого, она хочет, чтобы я страдала. Из огромных домов для победителей выходят мои противники по играм. Они совершенно чистые, на них нет никаких следов крови. Каждый трибут держит в руках топор, точно такой же, какой был у меня. Они окружают меня со всех сторон. Я вижу Корнелию, мою первую жертву, ее лицо украшает мстительная усмешка. Она просто так меня не оставит. Эта усмешка украшает лица всех. Они смотрят на меня с жаждой мести. Корнелия кидает топор, он врезается в мою ногу, разрезая плоть и заставляя меня кричать во всю силу моих легких. Я кричу так, как не кричала никогда. Буквально чувствую, как моя плоть раз за разом отделяется от костей, кажется, что вот-вот я отключусь, и все закончится. Но ничего не заканчивается, боль только усиливается, трибуты продолжают кидать свои топоры в меня. Они целятся в мое тело, но никогда не трогает шею и голову. Они не хотят для меня быстрой смерти, это было бы слишком просто. С каждым их броском и моим криком они становятся довольнее и веселее. Всего один трибут стоит позади них и ничего не делает, топор безжизненно висит на ее плече. Это Мариса. Она вся в крови, на ее шее виден грубый шов, как будто ее отрубленную голову пришили к телу. Она не улыбается, не усмехается и не смеется от моей боли, она просто смотрит мне в глаза. И тихо шепчет мое имя, как какое-то заклинание: "Джоанна... Джоанна... Джоанна..." Боль наступает адская, я кричу, извиваюсь, лужа крови вокруг меня становится все больше и больше, она пропитывает землю, течет ручьями по мостовой, оставляет следы на ногах трибутов. Джоанна... Джоанна... Джоанна... Кто-то трясет меня за плечи, бьет по щекам. Седьмой Дистрикт, залитый литрами крови, расплывается в моих глазах, и я вижу чьи-то обеспокоенные зеленые глаза. Они кажутся мне до ужаса знакомыми, но я никак не могу понять, кому они принадлежат. Меня все еще трясет, но боли нет. Я не чувствую никакой боль, потому что ее и не было. Никакой боли, это был просто сон. Страшный, ужасный, кошмарный сон, где мои родители были трупами, а меня убивали сотню раз павшие трибуты. Лай все еще смотрит на меня с опасением, но не трогает и не задает вопросы, за что я ему благодарна. Меньше всего мне хочется осуждать произошедшее, тем более и так понятно, как он здесь оказался. Я кричала во сне, кричала от воображаемой боли. А он услышал это и пришел помочь несмотря на то, что я била его сразу после игр. Мирный стук поезда успокаивает, но не настолько, чтобы можно было уснуть. Страшные мысли все еще вихрем кружатся в голове. Стоит закрыть глаза, как появляется небольшая горка из трех трупов: Эрик, папа и мама. Три самых дорогих мне человека. Как только подумаю, что больше не увижу усмешку брата, не обниму хрупкую маму, не услышу папин смех, как сердце сжимается от боли, а в глазах появляются непрошеные слезы. Я не представляю, как теперь жить с этим страхом. Как вообще можно здесь жить? Как можно существовать в мире, где детей заставляю убивать друг друга? Как можно жить так? Это не жизнь, это рабство. Мы делаем все, что хочет Капитолий. Мы работаем, чтобы они набивали животы, чтобы они развлекались круглые сутки. Работаем как проклятые, не зная отдыха, прогибаем наши спины, чтобы прокормиться. Хотя могли просто умереть. Нужно просто умереть. Я бы не отказалась от смерти сейчас, даже наоборот встретила с широкими объятиями. Но есть якорь, держащий меня в этом аду. Выжив там, где выжить почти невозможно, и убить себя потом - это самое глупое, что когда-либо приходило в мою тупую голову. Нельзя так поступать со своей семьей, они почти потеряли меня однажды, больше этого не повторится. Я буду танцевать под дудку Капитолия, сделаю все, что им угодно, чтобы моя семья никогда больше не знала, что такое горе. Никогда. Сколько бы я не ворочалась, уснуть так и не удалось. Я уже просто смотрела в потолок, даже не пытаясь заснуть, когда в мою дверь постучали, чтобы сообщить, что мы приедем уже через час. И, конечно, куда без всей этой показухи, там будут камеры. Не успеваю ничего ответить, как в мою комнату врываются три капитолийки и начинают делать из меня "красотку". Я стараюсь не обращать внимание на все эти процедуры и баночки, от которых пахнет чем-то похожим на рвоту, даже молчу, когда мне собираются лепить стразы на веки. Хотя мысленно я уже убила всех этих капитолийских крыс... И не один раз. Я уже готова взорваться как бомба, снести весь поезд и плевать, что за это мне сделают, когда меня начинают наконец-то одевать в жутко неудобное платье и туфли, напоминающие ходули. Стоять в этих туфлях невозможно, меня шатает из стороны в сторону, от безысходности я хватаю одну из капитолиек за руку и удивляюсь - ее рука мягкая и гладкая -, не такая, как у моей мамы. Эти руки никогда не знали настоящего труда, все, что они делали, это наедались до отвала и наблюдали, как детей пачками посылают на верную смерть. Меня наполняет отвращение, и я резко отпускаю ее, рывком вылетаю из туфлей. - Я не надену эту дрянь! - Голос сочится ядом, как и вся моя душа. Капитолийки в ужасе хватаются за сердца. Уговаривают меня одеть их, но каждая фраза, вылетающая из моего рта, становится все ужаснее и ужаснее. Они уже совсем отчаялись одеть меня так, как задумали, и со вздохом покидают купе. Я остаюсь одна. И только сейчас понимаю, что натворила. Буду делать все, что они пожелают. Да! Сразу же сорвалась, а дело было за малым. Просто одеть то, что сказали. Что будет со мной дальше, если я уже нарушаю собственные правила? Ненавижу себя за содеянное, хочется биться головой об стену, кричать от разочарования. Я готова разорвать себя на маленькие кусочки за собственную глупость. Но долго поддаваться самобичеванию мне не удается, мне приносят новые туфли. Каблук на них намного ниже, в них мои ноги уже стоят уверенно и даже можно ходить. Теперь я просто молчу, кусая щеку изнутри, чтобы еще что-нибудь гадкое не вылетело из моего рта. Сжимаю руки в кулаки, ногти впиваются в кожу ладоней. Тело пробивает мелкая дрожь, мне страшно и невероятно одиноко. Не с кем поделиться своими страхами, я никому не могу ничего рассказать. Точнее есть один человек, который меня поймет, но разговаривать с ним у меня нет никакого желания. Это Лай. Кто, как не другой победитель, поймет меня. Кто, как не он, знает, как это жить в страхе. Но я все еще не могу заставить себя с ним поговорить, обида живет еще во мне, как и гордость. Гордость, которая, возможно, меня погубит. Вспышки фотоаппаратов ослепляют мои глаза, я нахожусь в водовороте криков и камер. Весь перрон облеплен операторами и малой частью моего родного Дистрикта. Приезд победительницы домой это же событие! Мне хочется, крикнуть им всем то, что я на самом деле думаю, скрываясь за фальшивой улыбкой. Хочу крикнуть о том, как меня тошнит от их притворства. Любят меня всего три человека, и они сейчас находятся не здесь, не встречают меня. Сколько бы я не старалась найти любимые лица в толпе, их все нет. От этого становится еще страшнее, и я сдерживаю слезы. А что если их уже нет? Что если они мертвы? Я начинаю снова трястись, сжимаю и разжимаю кулаки, кусаю щеку, чтобы отвлечься на физическую боль и не расплакаться прямо здесь, перед всеми этими камерами. Это помогает, но недостаточно хорошо. Туман окружает мои глаза, я не вижу ничего, все сливается в одно большое белое пятно. Стараюсь дышать глубоко и машу репортерам рукой. Пусть Сноу подавится. Двое миротворцев расталкивают толпу, чтобы образовался небольшой проход. за их спинами я замечаю людей, они идут тихо, как приведения. Я стараюсь не подавать вида, но желание узнать, кто там идет, во мне сильнее. И я растерянно смотрю в их сторону, пока они не подходят близко ко мне. И тут я вижу, кто это. Дыхание перехватывает, земля уходит из-под ног, я чувствую, что теряю сознание от счастья. Это моя семья. Они выглядят совсем уставшими: лица осунулись, под глазами синяки. Мама ужасно исхудала, мне страшно смотреть на нее, одни сплошные кости. А меня-то не было всего ничего. Неужели можно так похудеть за такой маленький промежуток времени? С маминого лица мой взгляд перемещается на папу, он выглядит лучше, но не намного. Его выражение лица не такое измученное, но все же страдальческое. Смотрю на своего брата, его лицо украшает фирменная усмешка, из-за которой я постоянно бесилась, по которой так скучала на арене, без которой невозможно даже представить Эрика. Сейчас мне плевать на камеры, на то, что обо мне подумают. Я срываюсь с места и бегу к ним. Буквально сношу с ног брата, он слегка качается, но его руки обнимают так, что я больше ничего не боюсь. Чувствую руку матери на своей талии, она прижимается ко мне. Папа обнимает нас за плечи. Сейчас я готова разреветься от счастья. Самое страшное позади. Теперь я не одна. Теперь я дома.