Не моё имя

(совсем неожиданно О_о) Земфира - Хочешь? Не то, чтобы Феликсу страшно. Просто руки дрожат и пот ледяной струйкой между лопаток. Так бывает. Нет, конечно же, ему не страшно. Правая рука Пэна не имеет права на страх. Он смотрит на Питера, этого стукнутого на голову придурка, предводителя, своего лучшего друга, лежащего на больничных простынях и обколотого успокоительным. - Я буду для тебя всем, - шепчет Феликс. - Я буду твоим, только не подыхай, идиотина. Его личный бог сегодня чуть не умер. И поэтому Феликс смотрит глазами побитой собаки, сидя в ногах Питера. Его личный бог перерезал себе вены, поставил печать смерти на уже незаживающих запястьях. Феликс говорит: - Ты полный дурак, Пэн. А думает "Мне только один путь - за тобой". - Ты, сволочь самовлюблённая, хоть бы о мальчишках подумал. "Я видел тебя настоящего. Я видел твою слабость. Твою боль. Я видел, что ты готов ради них на всё. Так живи. Ты всё ещё им нужен". - Я смогу защитить тебя от всего. Ты только живи, слышишь? Феликс сам не верит своим словам. Когда Питер просыпается, Феликс нервно грызёт кончик пера, вплетённого в волосы. Он сидит на подоконнике. Феликс - ожившее беспокойство с преданными глазами. Феликс принадлежит Питеру. Весь, с потрохами. Питер просит: - Полежи со мной. Питер закрывает глаза. Поворачивается набок и Феликс устраивается за его спиной. На расстоянии дыхания. На расстоянии тепла. Феликс, помедлив минуту, всё же кладёт ладонь на живот Питера. Подвигается ближе, переплетается ногами с Пэном. Они уже четыреста с лишним лет делят одну постель на двоих, так что неловкостям и недоговорённостям места нет. - Что у тебя с Крюком? - почти что ревнивым тоном спрашивает Феликс. - А что у тебя с феей? - так же полушутливо отвечает Питер. Просто то, что между ними - больше обычных человеческих отношений. Больше любви, больше ревности, больше, чем всё, что было когда-либо между двумя людьми. Это родство, скорее, на уровне душ, когда ты можешь предугадать любое его действие, когда ты понимаешь его чувства раньше его самого. Раньше Феликс мог бы сказать, что он знает Пэна, как свои пять пальцев, но теперь, здесь, в этом странном мире... Феликс уже ничего не понимает. Но Феликсу не страшно. Он не имеет права на страх. Когда он засыпает, плечи Питера почти незаметно напрягаются. *** Просыпается Феликс где-то через час, судя по темноте в палате. Конечно, Феликс этого не знает, но пока он спал, к Питеру заходили пират с потерянными мальчиком и девочкой, они же - Эмма и Бэй. Ночное небо за окном расцвечено миллионами звёзд. Феликс думает о том, что все мальчишки, наверняка, вылезли из своих кроватей, вышли на улицу и зачарованно смотрят вверх. В Неверлэнде совсем другие звёзды. Ненастоящие - ёлочные игрушки, подвешенные к твердыне небосвода. В Неверлэнде всё было такое. Почти что настоящее. Совсем чуть-чуть неживое. А каким ещё мог быть мир, выдуманный тем, кто никогда не был живым? Выдуманный Тенью, никогда не принадлежавшей человеку? Но когда-то им этого хватало. И они с Пэном забирались на самые высокие деревья, стараясь достать звезду с неба. Или просто лежали на траве - совсем чуть-чуть колючей, и считали падающие звёзды. В том картонном мире Феликс был счастлив. Питер во сне, как обычно, облапил Феликса, закинул на него ногу, положил голову на грудь. Вцепился в него руками и ногами в немом "Не уходи". И Феликс, опять же, как обычно, просыпается от его тихого вздоха. Во сне Пэн кажется таким спокойным, таким юным, таким хрупким. Феликс гладит самыми кончиками пальцев запястье Питера, замотанное в белоснежные бинты. Он так и лежит, привычно наслаждаясь тем, что Пэн рядом, когда Питер резко вытряхивается из сна и распахивает глаза, пытаясь понять, где он находится. Феликс для Питера - что-то вроде буйка, пожалуй. То, что показывает ему - ты в безопасности. Тебе не нужно ничего опасаться. - Пока ты отдыхал, я пособирал новости, - Феликс шепчет. Едва слышно, как обычно, когда они лежат вот так, рука в руке. - Тень забрал себе Румпель. Он запер её. - Наш договор всё равно расторгнут. У неё нет больше власти надо мной. Феликс выдыхает, и, не удержавшись, жадно приникает носом к пушистым, коротким волосам на макушке Пэна. - Пэн всегда выигрывает, - невнятно бормочет он. - Игра кончилась, Феликс. Игра кончилась. - Игра никогда не заканчивается. Ты сам говорил. - Я соврал. Феликс улыбается. Феликс не верит. Феликсу хочется плакать. Просто он не умеет. - Я понял. Это тоже часть плана, да? Чтобы все поверили в то, что ты хочешь умереть, что ты сдался... - Нет, Феликс. Давай... - Хочешь, уедем отсюда? Только ты и я? А? Мальчишки будут в порядке, эти взрослые ведь нормальные. Мы же сможем заново... - Прости. Прости меня. Феликс часто-часто моргает, пытается проглотить комок в горле, этот кусок льда с сотней острых углов. - Ты же обещал, что... - Я только и делаю, что вру, Феликс. Разве ты не заметил? Голос у Питера какой-то серый и усталый. Припорошенный пылью веков и сотней тысяч криков. Пустой, блёклый, как долго лежавшая на солнце ткань. - Ты поплачь. Легче станет. - Я за тобой. Я всегда иду за тобой. Понимаешь? Слёзы мочат волосы Питера, делая их ещё темнее. Питер молчит. *** - Хочешь? - Киллиан кладёт на колени Питера сникерс. - Это называется шо-ко-лад. Эмма говорит, дети такое любят. - Вот как. Ребёнок с глазами старика - самое странное и страшное из всего, что когда-либо видел Крюк. Пират садится на стул у кровати, достаёт из кармана пиратского плаща (кажется, он не готов смириться и одеться, как обычный горожанин) ещё один батончик, в этот раз - марс. Разрывает зубами обёртку и вгрызается зубами в "шо-ко-лад". Киллиан старательно притворяется, что всё в порядке. Что Пэн не пошёл вчера ночью в ванную, не заперся там и чуть не отрезал себе руку кухонным ножом. Что Белоснежку не отпаивали валерьянкой, что Эмма не вынесла дверь ванной с ноги, что Киллиан не зажимал хлещущую из вены кровь. Он притворяется, что не молился всем известным и неизвестным ему богам, лишь бы этот потерявшийся во времени мальчишка выжил. - Хочешь чего-то другого? Ты скажи, я принесу. Киллиан делает вид, что совсем не удивляется, когда Питер прижимает к груди колени и начинает плакать. Тихо, безнадёжно, кажется, просто оттого, что к нему хорошо относятся, безо всякой на то причины. Питер почти не помнит того времени, когда он был простым французским мальчишкой. Всё, что всплывает в памяти - его родители, чужие, по сути дела, люди, с недоумением смотрящие на него, когда он раз в месяц, а то и реже, заходит к ним в дом. Питер помнит, что всё, что он получает в этой жизни - украдено, взято без спроса, отобрано, выпрошено или (ну, это уж совсем редко) куплено. Питер знает, что ничто в этом мире не достаётся даром и поэтому отчаянно недоумевает, когда Белоснежка вдруг мимолётом гладит его по голове, каким-то совершенно материнским жестом. Хоть он и не знает, какие они - эти материнские жесты.