Не моё имя

Seether - (F.M.L.Y.H.M.) Fu*k Me Like You Hate Me В Нью-Йорке 1970 года его зовут Томом. В Нью-Йорке он красит глаза дешёвым, мгновенно размазывающимся карандашом в туалете ночного клуба. На зеркале помадой написаны откровения из Завета нового века. Библия нью эйдж - надписи на стенах туалета. Дэйзи отлично сосёт. И номер телефона. Том даже не знает, какой это туалет - мужской или женский. Тому глубоко похуй, потому что он закинулся парой-тройкой таблеток валиума. У него в карманах обезболивающие и успокоительные всех сортов и расцветок. У Тома в кармане - нож, которым он порезал внутреннюю сторону локтя, сидя на унитазе. Провёл красную линию на коже, точно такую же, как десяток других царапин, уже заветрившихся и подсохших. Немного о Томе. Он - мудак с самоубийственными наклонностями. Один из тех, кто всегда знает, где можно найти дешёвые наркотики, разжиться бесплатным бухлом и где сегодня будет вечеринка. Том - один из тех, кто точно не доживёт до двадцати. Всегда в центре ночной жизни. И он знает, что ничем хорошим этот вечер не закончится. Как, впрочем, любой день в его жизни. Том выходит из туалета, и походка у него до невозможности блядская. Он мотает своей тощей мальчишеской задницей из стороны в сторону при каждом шаге, как заправская шлюха. Сейчас, с размазанными, как у панды, глазами, в блестящей полиэстровой маечке, в тоненьких джинсиках, Том выглядит точно так, как он хочет. Настоящая дешёвка, готовая на всё. Ещё одна маска, прилипшая к коже. Том подходит к барной стойке, за которой ещё никого нет. На часах всего шесть вечера, так что большинство друзей Тома ещё отсыпается после вчерашнего. - Детка, - говорит Эрик, подсаживаясь к нему, - Хочешь закинуться? Возьми все свои слёзы, все свои страхи. Эрик сплёвывает прямо на пол сквозь широкую щель между передними зубами, приглаживает редкие волосёнки и окидывает Тома одобрительным взглядом. Одёргивает вонючую, потливую футболку с логотипом какой-то непопулярной группы. Том ненавидит Эрика. Здесь, в пустом дрянном ночном клубе, Гаврош рассыпается осколками. Том говорит: - Да, конечно, - достаёт из кармана сигарету и засовывает её в рот. Эрик шумно сглатывает, - Ты же знаешь, я всегда готов к новым впечатлениям. Возьми все свои чувства и запихни себе в глотку. Почему-то Эрик подходит к Тому именно в такие моменты. Когда он вспоминает. Когда думает о том, что уже хватит. Что так больше не может продолжаться. Эрик словно чует минуты слабости и отчаяния. Те самые моменты, в которые Том может согласиться на что угодно. Лишь бы почувствовать хоть что-то реальное. Лишь бы понять, что он жив. Эрик никогда не подготавливается. Смачивает свой кривой член слюной и пихает его. Толкает его внутрь, разрывая Тома. Том смеётся: - О, ещё! Глубже, сильнее! Глотай свою злость, бессильную ярость, всю эту тупую, беспросветную тоску. Эрик пыхтит. Эрик потеет. От него воняет луком и лекарствами, точь-в-точь как от старой бабки. Он вбивает Тома в хлипкую, тонкую стенку туалета, слюняво облизывая его шею. Героин, на первый взгляд, кажется хорошей идеей. Позже, в квартире Эрика, в этом сраном клоповнике, насквозь провонявшем гашишем и дрянным пивом, Том курит сигарету за сигаретой и тушит их о внутренний сгиб локтя. Правая рука предназначена именно для этого. Левая - для симметричных длинных порезов. Спустя пять таблеток валиума Том плетётся в ванную, аккуратно переступая через спящие тела. - Ты полон грязи. Ты - ничтожество, - говорит он своему размытому, захватанному пальцами отражению в зеркале. Том рассматривает словно бы комариный укус на своей руке, там, где вены особенно отчётливо видны. Пусть тебя стошнит жалостью к себе. Эрик сонно ворочается в соседней комнате, на кровати, возвышающейся вонючей пирамидой над столбиками пустых пивных бутылок. Всё, чего хочется Тому - взять пропахшую рвотой подушку с кровати Эрика и закрыть ею его лицо. Чтобы эта тварь подохла. Ещё через месяц Том уже не будет думать ни о чём, кроме новой дозы. *** Его зовут Стив. Завет нового века: трахни себя в жопу. Его зовут Алекс. Завет: у Джейн герпес. Его зовут Портер. Всё покупается и всё продается. Его зовут... *** Питера вполне можно считать самым лучшим экспертом в области саморазрушения. Он - знаток в том, где больнее всего себя резать. Как отмазаться от копов, если ты накурен? Спроси его. Каково это - быть оттраханным десятью мужиками? Спроси его. Как загреметь в обезьянник? Как подделать рецепт на таблетки? Спроси. Как сделать так, чтобы тебя все ненавидели? Чтобы все считали тебя чистым злом? Как стать шлюхой? Спроси. Питер ответит, не сомневайся. Только сначала воткнёт вилку себе в глаз. *** - Мне четыреста с лишним лет, - заявляет Пэн, ударив по барной стойке ладонью. - Меня звали Пэном, ты, идиот. - Я не могу продать тебе пиво, - в сотый раз устало говорит бармен. - Мне шериф запретила. - Чёрт. Вы, американцы, просто неподражаемы. Что ваш фольклор, что ваши манеры. - Эй, - кивает Крюк бармену. Кладёт руку на плечо Пэна. - Два пива, - в ответ на возмущенный взгляд пират улыбается, кладет купюру на стойку и заявляет, - я хочу пить. - Спасибо. - Почему ты всё время сбегаешь из больницы? Крюк садится на соседний стул и устало подпирает ладонью щёку. - Почему я должен за тобой гоняться? - вновь вопрошает он. Питер приподнимает бровь. - Ты не должен. Гоняйся лучше за Эммой. Она же тебе, вроде как, нравится. Киллиан хмыкает и открывает свою бутылку крюком. - Если хочешь, - говорит Питер, - могу отсосать тебе в туалете. Он говорит: - Почему вы не даёте мне сдохнуть? Крюк качает головой. - Я заслужил это. Всё, что со мной случилось, я всё это заслужил. - Нет, - Киллиан кладёт руку на плечо Питера. Питер говорит: - Что бы вы не считали, я был достоин каждого... - Если не хочешь жить в больнице, у Бабули есть свободные комнаты. Питер наклоняется к Киллиану, кладёт ладонь на его ширинку. - Трахни меня так, чтобы все мысли из головы повылетали. Кажется, это последняя капля. - Да что, мать твою, с тобой не так?! - орёт Киллиан, схватив Питера за ворот толстовки. - Какого чёрта ты, сто пушек тебе в глотку, не можешь просто жить?! Мы вытащили тебя! Мы спасли твоих мальчишек! Заперли Тень! Я же, придурок ты эдакий, ради тебя унижался перед крокодилом, чтоб тебя, идиота, освободили! Глаза у Питера совсем мёртвые. Стекляшки. Пуговицы. - Слишком, - шепчет он. - Слишком много я видел, капитан. Слишком долго продавался. Слишком долго видел только зло. Думаешь, можно вот так взять и поверить, что вы, чёрт вас дери, мне добра желаете? Что вы, видите ли, доброхоты? Я пять сотен лет живу, пират. И ни разу, слышишь, ни разу, ни в одном из миров не видел людей, не ищущих собственной выгоды. Я не видел того, кто был бы неспособен на убийство. Никого, кто не хотел бы присунуть тому, кто неспособен дать отпор. Тихо-тихо. И губы его совсем рядом с щекой Киллиана. - Думаешь, я могу поверить в то, что каждый мужчина не является грёбаным извращенцем? Знаю-знаю, эта часть отличается от других. Но дальше будет лучше. Наверное.