Не моё имя

Seether - Broken (Acoustic) Феликс больше ничего не понимает. Пэн ускользает от него, как песок сквозь пальцы, и от этого всё просто рассыпается на части. Каждое утро Феликс удивляется тому, что не обратился в прах. Что он ещё смеет дышать и говорить. Что он не умер просто потому что. Как-то Пэн спросил его "Зачем жить, если ты никому не нужен?". Под ненастоящим солнцем в ненастоящем мире Феликс ответил "Незачем". Это ему было понятно, как и то, что вода мокрая. Но тогда Феликс знал, что нужен. Пэну, детям, снова Пэну. Он знал, что цель его жизни - выполнять указания Пэна. А теперь Феликс болтается из стороны в сторону, бродит ночами по городу, пытаясь понять "Зачем?". Зачем он выжил? Мальчишки постепенно привыкают. Уже не шарахаются от телевизоров и тостеров, не провожают машины дикими взглядами. Уходят гулять без сопровождения монахинь. Растут. Взрослеют. В это странном, безумно чужом мире потерянным больше не нужен Феликс, шестнадцатилетний французский беспризорник, в совершенстве владеющий искусством войны. Его руки привыкли к луку и стрелам, к ножу и крови. Его руки совершенно бесполезны, когда Пэн хрипло, безнадёжно плачет, завернувшись в одеяло, выставив острое плечо, того и гляди, порежешься. Феликс помнит, что когда-то, давным-давно, в прошлой жизни, он видел прекрасное создание, до боли похожее на Питера. Одноногая балерина в розовой, трепещущей юбочке, похожей на бутон розы, фарфоровая, хрупкая безделушка, он видел её, танцующей на крышке музыкальной шкатулки в витрине магазина. Слишком нежная для этого мира, полупрозрачная от своей красоты, от этой почти что болезненной худобы. Можно сломать одним прикосновением. Феликс помнит выражение её лица, искусно выполненное неизвестным художником, пустой, растерянный взгляд ребёнка, у которого потерялись родители. Ребёнка, обиженного этим миром. Он видит его на лице Питера. Всю эту боль, отчаяние, беспросветное и глухое. Немое "помогите мне". Молчаливое "пожалуйста". Феликс отводит взгляд. Прикусывает изнутри щеку, так сильно, что чувствует на языке привкус крови. Почему-то только в такие моменты Феликс понимает, что он лишний. Когда Киллиан сажает Питера и растирает его спину долгими, мягкими круговыми движениями, выгоняя тьму. Этот проклятый пират шепчет слова утешения и любви. И каждое из них словно пощёчина Феликсу. - Не надо больше плакать. А Феликс слышит "Ты не справился". - Всё будет хорошо. "Ты не можешь помочь". - Тшшш, вот так, дыши. "Уходи. Ты здесь не нужен". Феликс не умеет надеяться, что завтра будет лучше. Феликс не умеет врать, дарить обещания того, что всё ещё можно наладить, что теперь всё кончилось. Феликс верит только богу. Проблема в том, что его бог не верит в себя. Феликс идёт на ломких, закостеневших ногах, оставляя за спиной Киллиана, обеспокоенную Белоснежку, вызванивающую свою дочь, и выходит на улицу. Феликс рассыпается на части на вечерней улице, и кажется, что резкие порывы ветра уносят с собой кусочки, отслоившиеся от его лица. Он долго бродит по пустым, промозглым, стылым улицам, не обращая внимания на холод. Ломает корочку на подмёрзших лужах, просто так, мимоходом. Когда ноги приводят его в кафе "У Бабушки", Феликс, не задумываясь, толкает дверь в пустой зал, залитый светом. Конечно же, в такую отвратительную погоду, когда тучи заволокли небо, все сидят дома. Феликс ест бесплатное пюре с бесплатными сосисками. Жалкая подачка, к которой больше привычен Жан, жалкий мальчишка с некрасивым, худым лицом, беспризорник, которым был Феликс когда-то. Теперь же ему бесконечно стыдно за все сочувственные взгляды, которыми одаривают его все люди в городе. Стыдно за свою зависть к ним, нашедшим свои хэппи энды, проклятым благородным тварям, даже не хлебнувшим горя сполна и смеющим говорить, что они "понимают". Они толком не знают даже, что это такое - голод. Когда готов на всё ради плесневелого куска хлеба. Феликс аккуратно подчищает остатки пюре кусочком сосиски, наколотым на вилку. Конечно, он даже самому себе не может признаться, почему ходит именно в это кафе. Почему продолжает принимать подачки от этой девушки со странными, дикими глазами. Руби - красные губы, тонкая талия, острые зубы. Её ноги, верно. Всё дело в них. В этих длинных, словно из мрамора вылепленных произведениях искусства. Дело всегда в них. Красота Руби Лукас просто космическая. Феликс, неожиданно сам для себя, замечает, что смотрит на её ноги, не отрываясь, уже несколько минут. Он говорит: - Привет. Как дела? - и кривится в сухой, когда-то язвительной усмешке. Теперь же это скорее гримаса, словно кто-то прицепил крючки к уголкам его губ и тянет в стороны. - Уж получше, чем у тебя, - хитро щурится Руби, оторвавшись от протирания столиков. Феликс ничего не понимает. Но с этим можно смириться.

***

- Я слишком долго учился жестокости. Пэн - заплаканное лицо, хриплый голос, футболка на несколько размеров больше, чем надо. Острые, какие-то отчаянно-злые ключицы, на которые пират всё время натыкается взглядом. - Я видел такое, что и рассказать страшно. Позу, в которой они находятся, можно точно охарактеризовать как компрометирующую. Питер, оседлавший сидящего на кровати Киллиана, тянется за поцелуем. Пират старательно отворачивается, при этом стараясь не задеть острым концом крюка голое бедро мальчишки. Пэн расстёгивает пуговку на воротнике Киллиана. - Я делал вещи, о которых лучше вообще не знать. Слишком близко, слишком жаркий шёпот, слишком, слишком, слишком. У Джонса вот-вот сорвёт крышу. Питер прислоняется лбом ко лбу Киллиана. - Я видел то, чего никогда не должно было случиться. Когда он тянется к ремню на брюках пирата, его останавливает жёсткая, мозолистая рука. - Не надо. Нет. Остановись. Белоснежка, как всегда, вошедшая без стука, издаёт странный звук - полу хрип-полу кашель. Потом откашливается, хмурится и озадаченно смотрит на Киллиана. - За долгие годы я пришёл к интересному выводу, Киллиан. Добра нет. Зла тоже. Есть люди. И их поступки. Питер не обращает на неё внимания. - Крюк, нужно поговорить. Пэн, посаженный на кровать, смотрит на Белоснежку своим новым, пустым взглядом. - Сейчас, - с нажимом говорит женщина.

***

- Мир, совершенно точно, сошёл с ума, - бормочет Киллиан. - Добродетельная Белоснежка учит пирата, как обращаться со злобным демоном. - Не ёрничай, это серьёзно. Снежка сжимает пальцы на кружке с кофе, а из головы пирата никак не идёт мысль о том, что она попадает в яблочко даже с двухсот шагов. И что, видимо, она сильно разозлена, судя по тому, что на столе стоит совершенно остывший ужин на пять персон. И запечённая утка в середине стола. - Ты никому не рассказал, что видел в его сне. Это видели только магически одарённые, которые подключались напрямую к твоей голове, и после этого моя дочь была сама не своя. Она сказала, что Питер - самый великодушный и благородный человек на свете. Она сказала, что то, что он сделал для тех мальчишек, несоизмеримо ни с чем. - Сама доброта, верно? - Киллиан подпёр кулаком щёку. - Не перебивай меня. Так вот, учитывая всё вышесказанное, я хочу задать лишь один вопрос. Какого чёрта ты творишь, Киллиан? Ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься. А этот мальчик достаточно настрадался. - Эй, ... мам, ты звонила? - Эмма, влетевшая в кухню, сияет, как начищенный пятак. Киллиан украдкой намекает ей на край нижней губы, то есть вытирает свой рот крюком. Девушка торопливо стирает след бордовой помады. - Да, а ты не брала трубку. - Я совершенно забыла о времени, как всегда, когда с Генри играю, прости, пожалуйста. - Ничего. Я всего лишь хотела отпраздновать то, что наша жизнь, в кои-то веки, начала налаживаться. - Мама, я же сказала, прости. - Дай прикурить, - беспардонно вмешивается в разговор Пэн, приползший на кухню. Надо сказать, то, что он надел на себя штаны, несказанно радует Белоснежку и даже немного сбивает с мысли. Эмма, немного помешкав, достаёт из кармана куртки зажигалку и пачку сигарет. - Ты не говорила, что куришь. - Что не курю, вроде бы, тоже. И вообще, ещё раз напоминаю, мне двадцать восемь. - А мне четыреста писят два, - довольно скалится Питер. - Я даже старше Румпеля. - Если уж на то пошло, мне двести двадцать, - вздыхает Киллиан. Пэн садится за стол. - Так мы кушаем, или как?