Не моё имя

Le Poeme Harmonique - Quand je menai les chevaux boire Цвет мира - тусклый. Небо тона заношенной варёной джинсы. Грязное какое-то. Протяни руку - уткнёшься пальцами в твердь небосвода. Небо на ощупь как старая ветошь, мялая и немного мокрая. Сейчас, в этот самый момент Пэн ощущает своё тело сдувшимся воздушным шаром. Подует ветер - Питер покатится по дороге, собирая пыль, грязь и осколки бутылок. Чего только не чудится, когда ты - Том, вечно обкуренный парень с исколотыми венами и отчаянным взглядом серийного самоубийцы. - Все умирают. Понимаешь, дело в том, что, как бы ты ни старался, как бы ни трепыхался, ты не сможешь вырваться, - Мэри криво улыбается. Девочка-припевочка с косичками, в шортиках цвета хаки и милой футболке с большим подсолнухом на груди. Девочка со старыми глазами и синяком на скуле. - Ты так и сдохнешь, отрабатывая задницей новую дозу. Но всё в порядке. Потому что все умирают. Я умру. Ты умрёшь. Мамочка умрёт. Те, что в этом доме, умрут раньше, конечно. Она говорит что-то, втирает о пропущенных возможностях, деньгах и отчаянии, а голову Тома наполняет белый шум. Мир, в котором несовершеннолетние девочки рассуждают о проституции, явно прогнил насквозь. Том прогнил насквозь. Библия нью-эйдж гласит: чего ты ждал, сука? Они пьют какую-то бурду, сидя на крыльце заброшенного дома - наркопритона, пропахшего насквозь парами героина и рвоты. Том смотрит вверх, в белёсое, блёклое небо над крышей, и почти что видит больные, лихорадочные сны, которыми полны головы наркоманов. Том всегда видит немного больше, чем нужно. Или меньше, это с какой стороны смотреть. Жарко. Июль бьёт тяжелыми на ощупь солнечными лучами, вкуса крови. Асфальт под ногами Пэна и Мэри плавится, а в спины им веет могильным холодом. Мэри передаёт ему бутылку. Сегодня её обкусанные ногти покрашены розовым, блестящим лаком. Мэри говорит: - Школа - отстой, - замолкает, пьяно клонится вбок, засыпая. Дёргается, прислоняется плечом к перилам, - Жизнь - отстой. Всё - отстой. С Мэри совсем непорядок. А время Пэна на исходе. В груди что-то тоскливо трепыхается. Возможно, совесть, или, может быть, любовь. Хотя... Скорее всего, изношенное сердце протестует против выпивки. - Бэйб, знаешь, есть ведь и хорошая жизнь. Чистые дома, средний класс, люди, которые и знать не знают, что такое голод. Ты можешь вырваться, бэйб. Прорваться в счастливую жизнь. Мимо них, по ступенькам взбирается скелет, обтянутый кожей. Он шарит по детям пустым взглядом, видит кого-то внутри дома, щерится радостно, обнажая почерневшие зубы. - Тебе нужно ходить в школу. Тебе нужно стараться, бэйб. Представь, малышка, тебе тридцать лет. Ты в хорошем, красивом, двухэтажном доме, готовишь завтрак своим детям. Мальчик и девочка. Твой муж - врач, или что-то такое, сидит за столом и ест омлет. Для этого нужно вырваться, бэйб. Уехать отсюда, забыть всё, как дурной сон. Сон... Ты сможешь, бэйб. Том смотрит куда-то вдаль, мимо людей, мимо машин, мимо домов. А Мэри смеётся. Задыхается, наклоняется вперёд, утыкается лицом в тонкие, исцарапанные, совсем детские ещё, коленки. Её лицо краснеет, из глаз текут слёзы. Она стучит ладонью по дереву ступеней, словно не в силах сдержать эмоций. Потом смех резко прерывается. Мэри плачет. *** На кухне царят запахи бекона и яичницы. Белоснежка готовит завтрак, мурлыча под нос какую-то детскую песенку. Она вся какая-то встрёпанная, счастливая и по-матерински нежная. Она пахнет молоком и мёдом, эта женщина с мозолистыми пальцами и острым взглядом. Хлопает входная дверь. Питер тяжело топает, скидывает мокрую куртку, трясёт мокрой головой. - А Феликс на завтрак не останется? - громко спрашивает Белоснежка, не оборачиваясь. - Не, его в кафе кормят. Питер криво улыбается. Притворяется, что он в порядке. После завтрака снова уходит. Теперь Питер старается не оставаться с Прекрасными, которые, кажется, вновь переживают медовый месяц. Кажется, Принц серьёзно воспринял слова Белоснежки по поводу второго ребёнка. Питер ходит кругами по городу, рассматривает вывески, изучает витрину магазина Голда. С удовольствием вдыхает воздух, пропитанный влажным запахом осени. Пэн давным-давно забыл, что он когда-то любил утренние, сонные улицы. Это время, когда обыватели только встают, собираются на работу, зябко ежась от мыслей о том, что нужно будет выйти наружу. Небо здесь - лазурное. Яркое такое, что страшно от его запредельной красоты. Питер задирает голову, вглядывается, словно надеясь найти там ответ. Небо цвета глаз Киллиана. Потерянный мальчик потерялся ещё больше. Пэн забредает в кафе, кажется, вовсе ненамеренно даже. Хотя... перед самим собой-то уж можно не притворяться. Сразу же поднимается наверх, не обращая внимания на завтракающих перед долгим рабочим днём людей, стучит в такую знакомую дверь. - Открыто, - невнятно ворчат с той стороны. Крюк лежит на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Мышцы плеч перекатываются под кожей, когда пират приподнимает лицо. Он щурится, трёт небритую щёку, улыбается сонно-радостно. - Привет. - Привет. Питер опирается спиной о дверь, наблюдая за тем, как Крюк торопливо одевается. - Погуляем по лесу? - спрашивает пират. Как-то очень ловко натягивает сапоги одной рукой. Пэн в последнее время почти всё время гуляет. Только так, вымотавшись за день, он может спокойно спать ночью, не сражаясь с кошмарами. Не вспоминая. *** Крюк говорит что-то о деревьях, рассказывает курьёзные случаи, происходившие с его командой, когда они только стали пиратами. А Пэн смотрит в его голубые-голубые глаза и думает о том, что никогда не знаешь, что принесёт завтрашний день. - Я не дам тебе умереть, - резко прервав анекдотичную повесть о том, как они старались вытащить корабль с мели, говорит Крюк. - Что бы ты там себе ни думал. Питер делает шаг к нему. Глаза Киллиана на удивление молодые, несмотря на то, что он прожил в плену Неверлэнда целых три вечности подряд. Пэн тонет в этом бескрайнем, бесконечном небе. - Поцелуй меня, - просит он. Пират бережно кладет ладонь ему на щеку, наклоняется и нежно-нежно прикасается к его губам. В Заветы нового века эта иррациональная, больная любовь к Киллиану совсем не вписывается.