Бугимен

Пробуждение было странным. Дикой казалась сама мысль, что он отключился в компании врагов, от которых можно было ожидать чего угодно. Все не так, непривычно, незнакомо. В первые моменты Кромешник не мог понять, что изменилось. Затем пришло осознание: не было разрывающего душу на тысячи осколков ужаса, наполнявшего все его бытие, прятавшегося в глубине сознания, когда он не спал, и выползавшего ядовитой змеей наружу, стоило смежить веки. Этот ужас всегда был его неизменным спутником, безымянный, ибо имя ему дать он боялся чуть ли не больше, чем столкнуться с ним снова, липкий, всепоглощающий. Из-за этого ужаса он, пользуясь тем, что духам сон нужен лишь в редких случаях или ради удовольствия, обходился без него, пока мог. Именно этот ужас выволокли наружу взбесившиеся кошмары, играя с ним, забавляясь мучениями бывшего господина. А вот теперь ужаса не было. Ушел, исчез, а на его месте – лишь покой и тепло. Откуда это тепло? Почему так нереально хорошо, так ведь просто не может быть. Не бывает. Тум-тум-тум… Чье-то сердце ровно бьется рядом, его звук отгоняет все плохое, что было в жизни до сих пор. Откуда? Как? И куда делась терзавшая руки боль? Он чуть пошевелился и приоткрыл глаза. Комнату заливала ночная темнота, густая, предрассветная. Другие духи и тем паче люди ничего бы в ней не разглядели, но для того, кого дети прозвали Бугименом, темнота была прозрачной, словно легкие сумерки. Он скосил глаза (двигаться и разрушать удивительный теплый кокон почему-то совсем не хотелось) и ошарашенно уставился на Зубных Крох. Миниатюрные птахи Феи прильнули к нему, облепили лежащие на подушках руки, согревая своим теплом. Как им в головы пришло, этим бестолковым колибри? Но отгонять их не хотелось. Пусть. Пусть снимают боль. Кромешник чуть повернул голову. Мягкий атлас нежных перьев под щекой… Фея?! Он спал в объятьях Тоффианы? Вот уж непростительная глупость – отключаться, находясь в руках врага. Вот только враг вместо того, чтобы воспользоваться его беспомощностью, просто уснул рядом. Бред. Полный бред. Никому не пришло бы в голову засыпать рядом с ним, зная, что сама его суть – насылать кошмары. А эта дуреха пернатая спит и улыбается во сне. Потянуться бы сейчас к ее сну, проникнуть в него, изменить и посмотреть, как очнется с воплем и ринется прочь… Нет. Делать этого совсем не хотелось. Хотелось лежать, опустив голову ей на плечо, и слушать биение мерно стучащего под перьями сердца. Фея, похоже, все же почувствовала, что он не спит, пошевелилась, замычала и открыла глаза. Несколько секунд они смотрели друг на друга. – Получилось… – выдохнула наконец Тоффиана. – Что получилось? – говорить ему было все еще трудно, но уже легче, чем вчера. – Неважно, – Фея улыбнулась. – Тебе уже лучше? – Можно подумать, тебя это волнует, – он презрительно скривил губы, постарался отгородиться от нее привычной стеной. Выходило почему-то хуже, чем всегда. – Что ты вообще здесь делаешь? У тебя ведь твои драгоценные детские зубки под подушками валяются, мчись, собирай, а то еще потеряются, или кто-нибудь украдет, а может, даже сожрет. С моих… в общем, с кошмаров, знаешь ли, станется. – Опять колючки выставил? – Фея, вопреки ожиданиям, не разозлилась, только покачала головой и понимающе улыбнулась. – Может быть, хватит? Я не хочу с тобой ссориться. – Э-э… – вот это было неожиданным поворотом. Хранитель? Не хочет ссориться? – Да. Ни ссориться, ни продолжать воевать. И причинять тебе боль тоже не хочу. И… Извини, что я тогда взбеленилась на озере. Не смогла сдержаться, переволновалась за малышек. Некоторое время Кромешник молчал, пытаясь сообразить, что за игру такую Фея затеяла с ним. Тем временем хозяйка летучего дворца села, осторожно уложив его на подушки, повела плечами, разминая их, расправила крылья. Крохи завозились. – Осторожно, девочки. Побудьте пока с ним, я принесу поесть. Ответом ей был дружный писк. Кромешник хотел остановить Тоффиану, почему-то оставаться наедине с Крохами, побывавшими в его клетках, было неуютно, но не успел. Фея упорхнула. К счастью, ненадолго. И правда принесла еду (он только сейчас понял, что голоден), весело болтая о какой-то глупости вроде «примирения» и «найти компромисс», перевязала раны. Прикосновения все еще были болезненны настолько, что в глазах темнело, а с губ срывался против его воли крик, но пытка закончилась неожиданно быстро. Крохи устроили его руки поудобнее на подушках и снова облепили истерзанные ладони. Боль начала быстро стухать. – Как? Зачем? – больше слов просто не нашлось. – Я лекарство нашла, – Фея повертела в руках тюбик какой-то мази, кажется, из мира людей. – А зачем… Ну… Не знаю… Просто хочу помочь. – Я твой враг, – напомнил он, чуть скривив губы. – Не забыла еще? Мои кошмары и твои милые детские воспоминания… Помнишь, что я сделал с твоей силой, с твоими помощницами? – Знаешь, – Фея вздохнула, а затем вдруг протянула руку и погладила его по голове. – Я простила. И не хочу больше вспоминать об этом. Кромешник дернулся, зашипел от боли, настороженно уставился на Тоффиану, словно она могла в любой момент превратиться в ядовитую змею. Что она только что сделала? – Осторожнее, – на лице Феи мелькнуло выражение, напугавшее его намного больше, чем знакомый липкий ужас во сне. Выражение сочувствия. Нет. Показать слабость перед Хранителем было нельзя. Кромешник через силу выдавил из себя усмешку. – Не прикасайся ко мне. – Неужели ты даже этого боишься? – Что?! Да как ты… – внутри все сжалось. Как она узнала?! Как она могла узнать?! – Боишься, – Фея вздохнула и снова провела рукой по его волосам. – Не надо. Я не причиню зла, и никому не расскажу обо всем этом. Это только между нами и моими девочками. Слова немного успокаивали, но поверить все равно было невозможно. И вместе с тем невозможно было оттолкнуть руку, нежно перебиравшую волосы. Не только потому, что любое движение отдавалось болью. Не из-за ран. Неожиданно Кромешник понял, почему исчез тот липкий ужас, который был его извечным спутником. Это все Фея. Это она отогнала царивший в душе холод. Своими нежными прикосновениями. Стуком своего сердца. Исходившее от нее тепло шокировало, пугало, но одновременно пьянило. Оно было как наркотик. Хотелось избавиться от него и одновременно – получить еще большую дозу. Кромешник беспомощно посмотрел на Фею, не зная, что делать со всем этим. К счастью, Тоффиана все сделала за него: просто улыбнулась и повторила: – Между нами и моими девочками. С этого дня мир словно вывернулся наизнанку. Иногда Кромешнику казалось, что это особо изощренная пытка, изобретенная взбесившимися кошмарами. Создать иллюзию нереального тепла, а потом исподтишка ударить как можно больнее. Но нет, им просто не хватило бы ума на такую интригу. Кошмары были хоть и сообразительнее животных, но особой хитростью и способностью выстраивать самостоятельно сложные ужасы никогда не обладали. Самым невероятным было то, что все это – реальность. И щебечущие Крохи, мило улыбающиеся ему, и забота и нежность Тоффианы, и безопасность, хотя бы относительная, в ее дворце. Поначалу он сопротивлялся как мог, не позволяя им пробиться сквозь его защиты. Никто не подойдет к нему слишком близко, чтобы ударить, нет! Но Фея на все нарочито язвительные слова, на все напоминания об их войне, на оскорбления, которые он изобретал, чтобы наконец-то увидеть отторжение в ее глазах, отвечала лишь мимолетной обидой во взгляде, тут же сменявшейся прежней теплой понимающей улыбкой. К концу недели Кромешник сдался. Так притворяться Тоффиана не смогла бы. Тем паче, что она была Хранителем. Осмыслить это не получалось, но… Неужели и правда отказалась от вражды? Эта мысль вызывала странные противоречивые чувства. С одной стороны, ему нравилось новое отношение, с другой – Фея все же оставалась Феей. Их суть слишком различна, и рано или поздно этот сдерживаемый конфликт полыхнет взрывом. Впрочем, пока напряжение еще не достаточно велико, почему бы не воспользоваться ситуацией, раз уж хозяйка радужного дворца хочет помочь восстановиться? Раны заживали быстро, может, благодаря мази, а может, потому что Фее и ее Крохам удалось отогнать боль, и силы на сопротивление ей уже не тратились. Так или иначе, через пару недель о чудовищных ранах напоминали только легкие шрамы на ладонях, которые тоже должны были скоро исчезнуть. Крохи, кажется, совсем не боялись его. Вертелись вокруг веселыми стайками, пищали, смеялись, беззаботно опускались на подставленную ладонь, садились на плечи и увлеченно что-то лепетали на своем языке. Разноглазая малышка и вовсе затеяла с Кромешником игру: вертелась вокруг, садилась на руку, а стоило попытаться схватить ее, уносилась со смехом прочь и шутливо дразнилась из-под потолка, мол, не поймаешь. Поначалу это злило, затем появился азарт. Кроха оказалась верткой, но в конце концов ему удалось перехитрить ее. Зажав пойманную малышку в кулаке, Кромешник победно усмехнулся, даже не сразу заметив, что в комнате наступила гнетущая тишина. Стайки пестрых колибри перестали трещать, замерли в воздухе, Фея тоже подалась вперед, в глазах ее застыло умоляющее выражение. Кромешник удивленно обвел их взглядом и посмотрел на пойманную Кроху. Та закатила глаза и, кажется, потеряла сознание. – Эй, – он разжал пальцы. Маленькое тельце лежало тряпочкой на ладони. – Эй ты, малявка пернатая… Что произошло? Кромешник не мог понять. Вроде не сжимал кулак, раздавить Кроху не мог. Что за обмороки такие? – Хватит прикидываться, дуреха. Видя, что их подружку не собираются удерживать насильно, помощницы Тоффианы снова зашушукались, подлетели ближе, расселись вокруг. Фея вздохнула и осторожно забрала у Кромешника Кроху, держа ее в открытых ладонях. – Она не выносит, когда ее берут в руки вот так. Боится после… Ну… неважно. – После чего? Фея отвела глаза, закусила губу. – Давай не будем об этом? – Зачем ей было затевать эту игру, если… – Да затем, чтобы показать тебе, что она доверяет, несмотря на то, что в прошлый раз ты ее чуть не раздавил! Что ты ей нравишься. Кромешник удивленно посмотрел на Кроху, начавшую проявлять признаки жизни. Так это та самая? Та, которую он поймал на леднике? – Дуреха, – повторил он мрачно, отвернувшись. Почему-то игра с Крохой перестала вызывать азарт. Фея подула на малышку, и та наконец открыла глаза. Виновато пискнула, села и жалобно посмотрела на Кромешника. – Не беспокойся, – сухо произнес тот. – Не трону больше. Кроха замотала головой, запищала, сложив крохотные ручки в молитвенном жесте, а затем взлетела и перепорхнула опять ему на ладонь. – Она доверяет, – тихо прокомментировала Фея. – А этот страх… От нее больше не зависит. Она понимает, что ты не причинишь вреда, и все равно отключается… У меня в руках тоже отключилась бы, – она судорожно вздохнула, а затем вдруг добавила: – Зачем? Ну зачем ты объявил нам ту войну? Все о тебе уже почти забыли, никто не стал бы специально разыскивать или охотиться за тобой. Зачем нужно было так привлекать к себе внимание? Вся эта охота за верой детей, уничтожение огоньков... Зачем тебе это?! Слова ударили словно хлесткие бичи Песочника, даже еще больнее. Зачем? И она еще спрашивает, зачем?! Духи не бессмертны, кто бы там что ни думал. Да, они могут жить тысячелетиями... Пока у них есть на что опереться в человеческом мире. Пока в них верят. Стоит людям утерять веру, и начинается медленная агония, так же отличная от человеческой, как и сама их жизнь. Эта агония может длиться десятилетиями, даже веками. Смерть то приближается рывком, то отступает, играя как кошка с мышкой. И все это время дух осознает, что с ним происходит. Осознает, пока веры не станет настолько мало, что он начнет деградировать. Превращаться в полуразумное недоживотное, терять себя. Потом останутся лишь простейшие инстинкты: хватать кусочки того, что есть твоя суть, и пожирать их, прятаться по углам. А затем не станет и этого. Дух превратится в тень, о которой не помнят даже ученые-фольклористы. И однажды его просто не станет. Быть может, когда-то люди снова поверят, скажут себе, что у этой сферы есть воплощение, ее хозяин. И появится новый дух. Духи всегда рождаются в ответ на человеческие фантазии, если они подкреплены достаточным количеством веры. Этот новичок, возможно, будет похож на своего предшественника. Порой как две капли воды похож. Он может даже носить то же имя, но... Это будет другой дух. Каждому из них дана только одна жизнь. Кромешник умирал. Умирал уже достаточно долго. С того самого момента, как Хранители взялись опекать детишек, и ночная темнота с ее страхами и кошмарами отступила на задний план. Зачем... Ему не хотелось превращаться в невнятно бормочущую зверушку и растворяться в небытии, вот зачем! Если Хранители не оставили ему другого пути для выживания, он просто обязан был уничтожить их, чтобы жить самому. Жестокий и простой закон: делай все, что можешь, чтобы быть. Разве они сами поступали не так же? Но все пошло прахом... Даже не из-за Фроста. Мальчишка тоже был духом и так же, как и сам Кромешник, сражался за свое бытие. Что тут скажешь... Жаль, что они оказались по разные стороны баррикад. Он бы ведь и правда позволил любителю морозных узоров забавлять детишек днем. Это могло оказаться даже полезно: беззаботное дневное веселье подчеркнуло бы ужасы ночи. Увы, Джек не распознал своей выгоды. Его дело. Нет, виноват во всем был не Джек, а тот человеческий ребенок, который продолжал упрямо верить в Хранителей, даже когда отказались от веры все остальные дети. Это он спас врагов от гибели, на которую те обрекли самого Кромешника. Маленький мальчишка... Из-за которого вся накопленная сила была растрачена. Сейчас Кромешник был даже слабее, чем когда начинал бой. И еще меньше людей верили в него. По сути, никто не верил. Сколько ему осталось при таком раскладе? Года два-три, не больше, а потом... деградация и... Хранители получат свой долгожданный великолепный счастливый мир без управляемых кошмаров. Зачем... – Я жить хочу, – Кромешник отвернулся, резко, зло тряхнул головой. – Что? – Фея удивленно вскинула брови. – Только не говори, будто ты не видишь, что я умираю, – слова вырвались прежде, чем он сообразил, что слишком открывается перед Феей. – Что вы, дорогие мои Хранители, отобрали у меня всю веру, даже детскую! Поздравляю, вы своего добились. Скоро меня не станет. Тоффиана замерла, прикрыв рот ладонью. Кромешник медленно повернулся к ней, мрачно посмотрел в лиловые глаза, в которых сейчас плескался ужас. – Нет… – прошептала Фея. – Да. – Но мы не хотели никого убивать! Мы только… – Желали, чтобы все дети были счастливы? Это ведь ваша суть, верно? А моя – насылать кошмары и вытягивать из глубины человеческой души самые потаенные и мучительные страхи. Неконтролируемые. Нелогичные. Сюрреалистичные. Страх перед неведомым, ночной темнотой и всем тем, что может таиться в ней. Это – моя суть. И я не могу ее изменить, как и ты свою. Пока дети боятся, они не могут быть абсолютно счастливы, а чтобы сделать их счастливыми, придется лишить силы и жизни меня. Все просто, да? Вы со своей задачей справились. Выиграли эту войну за веру. Поздравляю. – Но люди ведь не перестали бояться! – Это не мой страх, – он снова отвернулся. Тонкие пальцы напряженно сжали край покрывала. – Только неведомое, мистическое, таящееся во тьме. Только кошмары. В Темные Века люди верили в чудовищ, поэтому моя сила была велика. Потом появились вы. Наполнили их жизнь и мысли сахарными чудесами вместо темных, подарили им карамельный мирок, в котором не осталось места демонам и колдунам, оборотням и вампирам. Это было сужение моей ниши, но у меня оставались кошмарные сны и детские страхи. Потом вы перекрыли мне вход в детские сны, чем меньше кошмаров, тем меньше люди верят, что за ними кто-то стоит. Матери повторяют сыновьям и дочерям, что Бугимена не существует. И ваша фееричная победа поставила точку. Страшным снам и детским ужасам тоже не осталось места в мире. Не осталось места мне. Другие страхи, говоришь? Они для меня слишком рациональны. Слишком логичны. В них нет безуминки и тайны. Я не могу ничего получить из ужаса перед террористами, коммунистами, биржевыми обвалами, безработицей, наводнениями, авариями и эпидемиями. Люди слишком хорошо заучили, что у всего этого естественные причины. Эти страхи не подчиняются вообще никому, и, в силу их рациональности, никогда не появится черпающий из них силу дух. Это не мое, Тоффиана. Просто не мое. Мне уже нет места в новом мире. Все. Конец. Года два-три потерпите, и избавитесь от меня окончательно. Она слушала, в ужасе качая головой, повторяя шепотом свое: «Нет… Нет…», а потом вдруг вскочила, сжала кулачки и взмыла в воздух. – Нет! Кромешник не успел ничего сказать, как Фея ринулась прочь из комнаты. Часть Крох устремилась за ней. Глупо. Очень глупо. Он прикрыл глаза. Зачем было все это ей рассказывать? Смысл? Он уже не хотел уязвить побольнее. Это желание прошло. Жаловаться Фее тоже не имело смысла. Все так, как было и должно быть всегда. Закон выживания. Дух, чья сфера отмерла, погибает. Просто настал его черед. И все же стало немного легче. – Это уже не изменить, – тихо, сам для себя произнес Кромешник. Просто чтобы наконец смириться с неизбежным. Крохи жалобно запищали. Он отмахнулся от них и откинулся на подушки, закрыв глаза. Неизбежно… Эта мысль все еще была горькой, поглощала все чувства. Кромешник даже не сразу сообразил, что разноглазая Кроха теребит его за рукав. Тянет за собой. – Чего тебе, малявка? Кроха отлетела к двери, улыбнулась и замахала рукой: «Пойдем со мной». Кромешник пожал плечами, поднялся и отрешенно двинулся за ней. Не то чтобы он не смог сам сориентироваться во дворце Феи, но думать сейчас не хотелось. Ни о чем. В голове – пустота. Поэтому он даже не сразу сообразил, что Кроха привела его на балкон, с которого открывался вид на пять колонн, испещренных крохотными ячейками. Хранилище воспоминаний. Кроха пискнула, опускаясь рядом с ним на перила, и указала на колонны. Фея металась между ними, лихорадочно прикасаясь к ячейкам с зубами. Носилась туда-сюда, порой возвращаясь к тому месту, где уже была. И Крохи вторили ее действиям: вытаскивали тубусы, на секунду склонялись над ними, а затем задвигали назад. Кромешник не мог понять, что они делают, но… Да нет, не может быть! Тень веры. Слишком мало, чтобы восстановить силы, но достаточно, чтобы оттянуть конец. Словно сотни людей вдруг задумались на секунду: а может, в темноте под кроватями кто-то все же есть? Он потрясенно смотрел на мельтешащий хоровод пернатых помощниц Тоффианы, не в силах до конца поверить в происходящее. Они… Напоминают людям о нем? Фея между тем повернулась и, заметив его, метнулась навстречу, приземлилась на мозаичный пол, порывисто обвила шею Кромешника руками и уткнулась лицом ему в плечо. – Нет! Ты не умрешь! Только не теперь, когда я наконец-то тебя по-настоящему узнала! – Тоффиана… – он не знал, что сказать. Как-то неловко поднял руку и коснулся перьев на ее голове. Отдернул пальцы, словно боялся обжечься или причинить боль. – Ты... Что ты сейчас сделала? – То, что должна, что делаю всегда, – Фея чуть отодвинулась и посмотрела ему в лицо. В глазах ее блестели слезы. – Воспоминания. Это ведь моя сила и суть: напоминать людям. – Но… Обо мне? Ты же Хранитель. Ты не можешь напоминать детям обо мне. – Я выбирала взрослых, – Тоффиана вздохнула и смахнула слезинки. – Им это не повредит. Просто на секунду вспомнят свои детские страхи… Знаешь, для тех, кто давно вырос, они – часть детства. Теплого и ностальгического. Взрослые вспоминают о том, как когда-то боялись тебя, с улыбкой. Укол страха, а затем тепло воспоминаний о детстве… Прости, это все, что я могу сейчас сделать. Совсем немного, но… это ведь поможет продержаться, пока мы не придумаем какой-то выход? Кромешник потрясенно смотрел на нее. Хранительница... Безумная, как Шляпник и Мартовский Заяц в одном лице. Захотелось встряхнуть ее и закричать в нежное лицо, обрамленное мягкими перышками: «Ты понимаешь, что воскрешаешь страх, с которым всю жизнь боролась?!» Он промолчал. Фея все понимала. Это читалось в ее глазах. Понимала. И все равно готова была рискнуть. – Мы найдем выход, – убежденно произнесла Тоффиана. – Придумаем что-нибудь. Какой-нибудь компромисс, чтобы ты остался жив, и это не нарушало идеи Хранительства. – Тебе придется очень извернуться, чтобы изобрести, как совместить мои ужасы и вашу жажду сделать детишек счастливыми, – горько усмехнулся Кромешник. – В любом случае, даже если такой чудесный способ найдется, а я сомневаюсь, что противоположности можно соединить без коллапса, своих приятелей ты не убедишь. Они на такое никогда не согласятся. – Не сразу, – Фея, похоже, уперлась в идею. – Но я им все объясню. Они же не звери, и не желают никому гибели. Ох, если бы не эта война… Будь проклята твоя гордость, чудовище, – она несильно ударила Кромешника кулачками по груди. – Если бы ты сразу рассказал нам, к чему ведет то, что мы делаем, мы бы остановились… Ну, не остановились... Но начали искать компромисс раньше. И нашли бы его. Но нет, ты же у нас гордый! Лучше война и проигрыш, чем договориться миром! – Фея выдохнула и тихо добавила спустя секунду молчания. – Прости. Я… Испугалась за тебя… Кромешник молча смотрел на нее, потом грустно улыбнулся и провел рукой по влажной от слез щеке Тоффианы. – Может быть, с тобой и стоило поговорить… Если бы ты не была так увлечена идеей Хранительства. С остальными, увы, бесполезно. Даже Джек, а он ведь был в стороне и провел с вами совсем немного времени, ничего не понял. – Ты объяснял ему? – Ну... почти. В любом случае, не сработало. – Я уговорю ребят, – решительно произнесла Фея. – С Кроликом и Песочником будут проблемы, но я уговорю их! Рано или поздно. А пока уговариваю, мы с девочками не дадим тебе умереть своими методами. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Затем Кромешник, сам не зная почему, просто поддавшись мимолетному чувству, тихо произнес: – Спасибо.