Бугимен

Черные щупальца тьмы, увенчанные присосками и острыми когтями, пульсирующие, живые, потянулись к покачивавшемуся взад-вперед мужчине, прицелились, оплели плечи и голову, проникая под кожу, вытягивая все образы, которые могли бы вызвать страх. Некоторое время перед Кромешником мелькали скорее тошнотворные образы. Водитель (Мартин Кински, его зовут Мартин Кински) оказался слабовольным слизняком, не способным ничего добиться в жизни, понуро сносящим насмешки более успешных людей и коллег по цеху, лебезившим перед начальством и вообще кем угодно, если этот кто-то показывал себя более сильным. А еще он терпеть не мог детей. В его представлении это были шумные, непослушные, вечно залезающие куда не просят, орущие и пахнущие мятной жвачкой крысенята. Неспособные пару минут спокойно посидеть на месте. Бестолковые. Мерзкие. Ни в грош не ставящие таких, как он, простых тружеников. Из детей в воображении Кински вырастали бухгалтера, врачи, банкиры, наглые коммивояжеры, те, кто готов был вытирать ноги о простых водителей, относился к «неудачникам по жизни» с презрением. Под этим образом билась мысль, что эти люди были правы: он и правда неудачник. Ни хорошей работы, ни семьи. Ни одна женщина не задержалась дольше, чем на полгода. Убогонькая съемная квартирка в нищем районе вместо собственного дома. Вместо того, чтобы быть водителем богатого бизнесмена, а то и самому открыть бизнес, Кински каждый божий день садился за баранку старенького школьного автобуса и катал этих проклятых шумных крысят. Неудачник, одно слово, что бы там ни говорила мамочка. Рядом же парил и образ самой «мамочки», дородной женщины с прокуренными пальцами, властной, громкоголосой, не дававшей с детства шагу ступить в сторону от ее правил. Мать Кински умерла десять лет назад от рака кожи. Мучительно, тяжело. Умерла дома, на руках сына. Кински хорошо помнил ее последние дни, стоны, запах лекарств и гниющих опухолей, покрывавших все тело. Тошнотворный сладковатый запах. Смерть «мамочки» не принесла ему освобождения. Ее призрак все равно витал над безвольным слизняком, которым Кински всегда был и оставался поныне, даже решившись угнать автобус. Кромешник поморщился. Действительно, ничтожество… Но образ умирающей матери, ее криков и нравоучений мог сработать. С сумасшедшим даже не придется играть в изящную игру, смешивая реальность и сон. Они уже смешались. Итак, мертвая мать... А еще… О, да… – Ну что же, Мартин Кински, встречай свой настоящий кошмар… *** Чертовы крысенята никак не могли заткнуться. Скулили, пищали. Если бы у Мартина был нож, он отрезал бы им языки, чтобы наконец-то стало тихо. Тихо. Совсем тихо. Почему у него нет ножа? Не-ет, он не неудачник. Нож – это мелочь. Зато есть пистолет. Если выстрелить из него в голову крысенку, ее разнесет как перезрелый помидор. Мартин представил себе эту картину: грохот выстрела, запах пороха и разлетающиеся по автобусу мозги. В фантазии они были белыми, пронизанными алыми жилками сосудов, расплескивались как желе. Неважно, что настоящий человеческий мозг скорее цвета слоновой кости, неважно, что он плотнее. Мартину было приятно думать о кровавом желе, выплескивающемся из голов крысенят. Это очень хорошо отражало их сущность. Когда-то мамочка говорила ему: «Мартин, ты не будешь играть с этими паршивцами на улице. У них вместо мозга желе и думают они только о сексе и наркотиках. Они насквозь прогнили и их едят черви. Это пока они похожи на куколок, румяных и хорошеньких, погоди лет десять, превратятся в сморщенных стариков с серой кожей и вылезающими волосами. Ты у меня не такой, мой мальчик. Никогда не станешь таким». Время шло, Мартин ждал, когда черви вылезут наружу, но они хорошо прятались. Его одноклассники оставались бодрыми и румяными, заводили семьи и рожали детей. И все же Мартин знал: внутри у них черви. Мамочка не могла ошибиться. Мамочка никогда не ошибалась. Постепенно он понял, что черви – мастера маскировки. Они оставляют симпатичную внешность, но выглядывают из глаз. И единственный способ спастись от них – не превратиться в крысенка. К крысенятам черви липнут, копошатся в их головах, проедают ходы в теле, пока тела совсем не останется, одна оболочка, набитая червями. Румяная, здоровая на вид, но гнилая внутри. Он никогда не был крысенком. Не кричал, не бегал, слушался мамочку. Как сейчас ему не хватало мамочки, которая могла бы сказать, что делать с крысенятами и с теми, стоящими снаружи в свете мигалок. Мамочка… Это черви убили ее. Не смогли победить и убили. Разъели ее кожу, наполнили ядом легкие, так что она захлебнулась в мерзкой тошнотворной слизи. Мартин до сих пор, проснувшись посреди ночи, слышал это хриплое дыхание, словно в одной комнате с ним находился Дарт Вейдер. Мамочка… Мартин скривил губы. Тяжелое, хриплое дыхание умирающей снова зазвучало в ушах, близко, совсем близко. Мамочка… – Мартин… Он подпрыгнул, замер на месте, напряженно вслушиваясь в повисшую вдруг тишину. Замолкли сирены. Крысенята больше не пищали. Только хриплое дыхание за спиной. – Мартин, плохой мальчик, сколько раз тебе повторять, что приличные дети заправляют рубашку в штаны? Посмотри на себя, на кого ты похож? Хочешь стать как они, все эти дрянные мальчишки? Хочешь, чтобы черви съели тебя изнутри так же, как и их? Всегда надо исполнять правила. Мой мальчик будет их исполнять, не станет таким же, как другие, насквозь прогнившие. Мартин невольно опустил глаза и посмотрел на свой живот. И правда, рубашка выбилась из-под ремня. Все черви… Он судорожно принялся запихивать мятый клетчатый угол в штаны. Нет, нет, мамочка, он не такой. Черви не доберутся до него. Он не даст им лазейки. Правила. Надо исполнять все правила, тогда черви его не увидят. Но если хоть раз ошибиться… – Ты плохо себя вел, Мартин, – голос, булькающий, но по-прежнему властный, ввинчивающийся в мозг, приблизился еще больше. – Ты позволил им подобраться слишком близко. Чем стал мой мальчик? Ну-ка, повернись, когда я с тобой разговариваю! Мартин всхлипнул, но ослушаться не посмел. Мамочку всегда надо слушаться. Медленно, как во сне, он развернулся на пятках и уставился на стоявшую на подножке автобуса фигуру. Та с хлюпаньем, покачиваясь как зомби в дурном фильме, сделала шаг вперед и встала у лобового стекла, сложив руки на груди. Мамочка… Мартин смотрел на нее, медленно отвешивая челюсть. Не-ет, это была уже не его мамочка. Гниющий труп, покрытый язвами и разлагающимися опухолями. Изо рта и носа течет желто-зеленая слизь. Кожа на лице взбухла и лопнула, и под ней копошатся личинки опарышей. Мерзкие. Белые. Жирные. Глаза мамочки, белесые, без радужки и зрачков, уставились прямо на него. Голова качнулась и стала видна содранная с затылка кожа, болтавшаяся серой лентой. На ней еще сохранился клок вылезающих волос. Ноги оплыли. Превратились в мешки, в которые налили желе, стекшее к ступням. Мартин сглотнул. Не мамочка. Это все… Черви. Это они забрались в дорогое мертвое тело, притащили его сюда, чтобы обмануть его. Черви! – Прочь! Прочь из моей мамочки! Он не неудачник. Он докажет. Он прогонит червей. Дрожащие руки подняли пистолет. Мартин нажал на курок. Звука выстрела не было. Пуля вылетела из ствола совершенно бесшумно, с глухим чмоканьем вошла в обвислую грудь. По расползающемуся платью потекла новая порция слизи. Мамочка (черви в теле мамочки) покачала головой и сделала шаг вперед, покачиваясь на своих оплывших ногах. Мартин взвыл, вдавил курок еще и еще раз. Он стрелял все время, пока чудовище не подошло к нему вплотную, пока были патроны. Бесполезно. На эту тварь пули не действовали. Они могли рвать гниющую плоть, дробить кости, но кошмарный зомби продолжал неумолимо надвигаться, пока не навис над ним. Чудовище распахнуло пасть, из которой на Мартина повеяло запахом морга, разложения и формалина, запахом, который въелся в память, так же пахла комната мамочки, когда она лежала и умирала там. Разбухшая рука, обтянутая серой кожей, по которой струился тошнотворный узор язв, гниющих опухолей и трупных пятен, поднялась и погрозила ему толстым коротким пальцем. – Плохой мальчик, – прохрипела мамочка. – Очень плохой. Сколько раз я говорила моему мальчику, что такие игрушки ему не подходят? Ты не послушался, Мартин. Ты стал плохим. Очень плохим. Нарушил правила. Мартин всхлипнул, когда рука зомби потянулась к нему и сжала ствол пистолета. Разжал пальцы. Оружие с глухим стуком упало на пол. – Плохой мальчик. А плохие мальчики должны быть наказаны. Ты ведь помнишь, Мартин, что с ними происходит? Он отчаянно замотал головой, отступил назад, снова всхлипнул. Не помогло, рука монстра тянулась за ним как резиновая, а затем сжала плечо. Холодная, скользкая. Серая кожа лопнула и на Мартина посыпались скрывающиеся под ней черви. Тот заорал не своим голосом, рванулся прочь, стряхивая с себя эту мерзость, но черви, желтоватые, жирные, двигались очень быстро, заползали под одежду, внедрялись в тело, прогрызали под кожей ходы, ползли по ним, свиваясь в пульсирующие клубки. Мартин кричал, расцарапывал себя в кровь, пытаясь избавиться от червей, а то, во что превратилась его мамочка, стояло, качаясь взад-вперед, и хлюпающее хохотало. – Не-е-ет! – Мартин выкатился из автобуса буквально в руки подоспевших полицейских, быстро скрутивших его. – Нет-нет-нет! Прочь с меня, твари! Я не такой, я не неудачник, не как крысенята! Черви… черви… Снимите их с меня, из меня! А-а-а! Мамочка, я не такой! – Окончательно свихнулся, – пробормотал один из полицейских. Из угла его рта на пару секунд выглянул отъевшийся червь. Свесился, будто белесый тонкий язык, дразнящее изогнулся пару раз и уполз обратно. – Эпидемия у них, что ли?