Брешь

      Ева сглотнула, сжимая пальцами волшебную палочку крепче, чем когда-либо. Взгляд Элайджи коснулся её руки, и в тот же миг взмахом его палочки её собственная вырвалась из руки и взмыла в воздух. Ева дёрнулась, а палочка с характерным звуком приземлилась на кафель.       Ева вернула испуганный взгляд к отцу. Она не видела его очень и очень давно, и этот мужчина не был похож на того молодого и красивого человека со старой свадебной фотографии. Элайджа Хейг выглядел изнеможённым и исхудавшим; он был достаточно высок — выше многих мужчин, которых Еве довелось когда-либо видеть; его спутанные светлые, почти такие же как у дочери волосы были завязаны в небрежный низкий хвост, но больше всего её поразили два страшных шрама на его лице, один из которых пересекал бровь, а другой, параллельно первому — практически все лицо — от лба, через нос, до скулы. Еве оставалось только гадать, каким образом отец не лишился своего чёрного глаза.       Элайджа сделал шаг вперёд, после чего плотно закрыл дверь за собой. В комнате воцарилась полнейшая тишина, и даже безумных криков Беллатрисы больше не было слышно. Зато Ева же слышала, как сильно стучится её сердце, и раздаётся дыхание.       Она знала, что непременно встретится с ним однажды и гадала, какой будет их встреча. Ей было интересно, что она будет чувствовать к человеку, с которым там крепко связана кровью, но не имеет никаких совместных воспоминаний. Элайджа Хейг всегда был её сокровенным кошмаром, от которого она пряталась долгие годы, и глядя на него сейчас, Ева ощущала только трепетный страх, ничего больше.       — Даже в словах таких свиней, как маглы, порой можно найти крупицу правды, — протяжно и вкрадчиво пробормотал Элайджа Хейг, разглядывая Еву немигающим взглядом. — Там что-то говорилось о… перерождении. Якобы душа со смертью телесной оболочки переходит в другую оболочку, начиная тем самым новую жизнь.       Ева покрылась мурашками от его хриплого и отдаленно знакомого голоса, но с места не сдвинулась. Оставалось только слушать в попытке понять, к чему он говорит все эти слова.       — Когда кто-то из маглов сказал мне это, я просто взял и убил его, — на лице со шрамами расплылась задорная ухмылка, которая совершенно не вязалась с изнеможённым обликом. — Но если бы я увидел тебя ещё тогда, я бы привёл того магла к Тёмному Лорду, публично доказав, что возможно и не все они достойны лицезреть смертоносную зелёную вспышку.       Ева и слова вымолвить не могла в ответ, но её отца это совсем не смущало.       — Хотя... если следовать его же логике, он уже переродился, и я вполне смогу ещё принести ему извинения, — засмеялся Элайджа, не опуская руки с нацеленным оружием, но неожиданно он умолк, и даже малейшая тень улыбки растворилась на лице. Страшным взглядом он вновь уставился на Еву.       — Ненавижу слушать всякую ересь, но ты… Ты заставляешь меня говорить об этом, думать и даже соглашаться. Совсем как твоя мать, — отец озлобился и говорить стал яростнее. — Один твой вид для меня как нож в спину от Иннанель.       В ней что-то налломилось. Ева на миг позабыла о том, что отец для неё опаснее любого другого Пожирателя смерти или даже самого Тёмного Лорда, потому как поняла, что он упомянул имя её матери. Нечто предательски тёплое разлилось внутри, а воля к жизни достигла своей критической точки.       Если бы она только думала, что именно в этот день узнает это имя.       — Это жестоко, хоть и закономерно, — продолжил Элайджа. — Ты слишком похожа на Иннанель, и ни одной моей черты в тебе нет. Даже глаза у тебя её.       Ева видела, как стремительно он выходит из себя, и это пугало сильнее чего-либо. Больше всего она желала провалиться под землю, испариться, лишь бы не находится рядом с этим человеком.              — Почему ты молчишь? — спросил отец с подозрением, а ярость в его голосе исчезла в один миг. — Что такое, Иннанель? Тебе разве сказать нечего?       — Что ты хочешь услышать? — выдавила Ева хриплым от волнения голосом, игнорируя неправильное обращение.       — Как всегда именно то, что считаешь нужным, — хмыкнул Элайджа, продолжая пожрать её своим убийственным взглядом. — Можешь что-то спросить.       — Что ты собираешься со мной делать? — тут же спросила Ева.       — Ну нет! — резко оборвал отец. — Этот вопрос должен стать кульминацией нашей встречи, а не её завязкой. Ты должна была спросить что-нибудь нейтральное. Например, о погоде! Или о месте, где мы с тобой сейчас находимся.       — Мне казалось, что вы слишком торопитесь забрать пророчество у Гарри, — недоверчиво произнесла та, то и дело цепляя взглядом свою палочку.       — Да, — неожиданно спокойно согласился Элайджа. — Но работа работой, а семья всегда на ступень выше. — В его глазах мелькнул задорный огонёк. — Как насчет…       — Тебя волнует твоя семья? — поинтересовалась Ева, но в то же мгновение боль ослепила и подкосила так, что она даже не успела прийти к осознанию. И прежде чем Ева с трудом вздохнула, что отразилось колющей болью по всему телу, она поняла, что лежит на полу.       — Не смей перебивать меня! — исступленно орал Элайджа, направляя на неё свою палочку. — Не смей, я сказал!       Ева с болезненным стоном попыталась подняться, откашливая многолетнюю пыль, и это приносило боль в груди. У неё не было твердой уверенности, но должно быть именно это люди чувствуют, когда на них насылают «Круциатус». Психованный ублюдок.       Однако тревожная мысль резко испарилась, как только в паре шагов от себя Ева обнаружила свою волшебную палочку. В голове что-то щелкнуло.       — Отвечай, — процедил Элайджа, наблюдая за попытками Евы прийти в себя.       — Ты сам сказал «поспрашивать у тебя что-нибудь», — сдавленно сказала та, лихорадочно соображая. — А играть в твои игры... я не хочу.       — Мне нравится твоя дерзость, дочь, — хохотнул Элайджа. — Человек с более гибким умом не стал бы такого говорить. Не соответствует тому факультету, где мы с тобой учились, но так даже интереснее.       Прежде чем Ева сделала рывок к своему оружию, палочка Элайджи отбросила Еву. Та с грохотом влетела спиной в старинный пыльный сервант, отчего стекла полопались, и, рухнув на пол с осколками, Ева болезненно застонала. Малейшее движение приносило ещё большую боль.       Дрожащими руками Ева упёрлась в пол и, почувствовав под кожей новое стекло, закусила вой.       — Зачем ты… делаешь это? — сквозь зубы проговорила она, не решаясь поднять глаз.       — Ты знаешь, зачем, Иннанель, — на удивление спокойно ответил тот.       Ева кое-как приняла сидячее положение и дрожащей рукой коснулась затылка. Кончики пальцев нащупали что-то влажное. С трудом соображая, она поднесла руку к лицу и увидела кровь, отчего её передернуло. Каждое движение приносило нестерпимую боль.       Она впервые взглянула на отца с презрением.       — Я Ева, — выдохнула она, неуклюже поднимаясь на ноги. — Я Ева, а не Иннанель. И я, твоя дочь, спрашиваю тебя так, как ты того хотел! Для чего ты всё это делаешь?              Элайджа прикрыл глаза, словно смертельно устал, и его плечи опустились. Вся ярость и немеркнущее безумие будто бы испарились, и Ева подумала, что перепадов его настроения попросту невозможно предугадать.       — Зачем ты сюда пришла? — довольно спокойно спросил он, не раскрывая глаз.       Ева продолжала недоверчиво смотреть на него, не зная ответа на его вопрос.       — Ты не могла не знать, что я буду здесь, из-за чего и стоишь теперь передо мной как побитая собака. Ты наверняка ловила себя на мысли, что твоё место не здесь. Я не верю, что ты из тех придурошных детей, у которых шило в задницах прорастает в мозг и наталкивает на мысли о подвигах и битвах во имя добра и справедливости, иначе бы ты не была на том факультете, что сейчас. Я точно знаю их натуру, поскольку сам был среди них. Не знаю ни одного слизпринца, который бы лез на рожон ради другого, наплевав на собственную безопасность, но вот ты здесь, — Элайджа Хейг открыл глаза, взглянув на дочь. — И я вновь и вновь задаюсь лишь одним вопросом. Зачем ты пришла?       Несмотря на весь липкий страх, который лишал Еву способности здраво мыслить, она всё равно старательно обдумывала слова, которые могла бы ему сказать. Может быть отец и в самом деле понимал её истинную натуру, но то, что по его мнению было нелогичным, нелепым и не поддающимся объяснения он осознать был не в силах, поскольку не жил с ней каждый день её недолгой жизни, не делил с ней радости и горести, а был лишь тенью, всю жизнь внушающей ужас и трепет. Ему было невдомек, что его дочь изменилась в тот день, когда чёрный волкодав обратился презираемым всем волшебным миром Узником Азкабана и рассказал ей свою историю.       — Факультет, на котором ты учишься, не определяет всю твою жизнь, отец, — мягко сказала Ева, чувствуя снедающую тело дрожь. — Зато окружение, которое ты выбираешь, значит очень многое. А тот факт, что я учусь именно со слизеринцами... знаешь, — та сглотнула, упёршись руками в разрушенный сервант позади, — пять лет назад у меня был выбор между Слизерином и Когтевраном. Во мне есть черты обоих направлений, и так будет всегда, даже несмотря на то, какой выбор я сделала. Но я сама пошла в Слизерин, только лишь зная… что ты учился там же.       Выражение лица Элайджи приняло черты недоверчивости.       — Зачем?       — Хотела знать, откуда идут мои корни, — сказала Ева. — А кто бы не хотел? Все происходящее теперь — это результат моих намерений. Я ничего нового не узнала о своих родителях.       В помещении нависло такое гнетущее молчание, что Ева боялась любого звука, который мог бы последовать за её словами.       — Ты ошиблась, — шелестящий голос отца заставил вздрогнуть. — Искать нужно было не там. Потому что Иннанель, — тот сглотнул, и Ева почувствовала, что даже произносить это имя для него было мучительно, — была когтевранкой.       На миг Ева даже забыла о боли, делающей невыносимым существование. Губы задрожали и расплылись в болезненной улыбке.       — Значит… я ошиблась, — пробормотала она, опуская дрожащие веки.       Осознание того, что она умрёт здесь и сейчас, так и не узнав ничего о матери и о том, что отец подразумевает под её «предательством», терзало изнутри.       — Да, ошиблась, — согласился Элайджа, направляя палочку на неё. — У тебя будет последнее желание?       Ева робко взглянула на него, поднимая голову. Внутри всё колотилось от неотвратимого ужаса, который становился всё сильнее с каждым новым мигом.       — За что ты её так возненавидел? Что она тебе сделала?       Ева была уверена, что сейчас он ответит — таким решительным было выражение его лица.       — Скоро сможешь сама задать этот вопрос у неё... или у Блэка, — только сказал отец ледяным тоном. — А пока что… иди. — Хейг нетерпеливо взмахнул палочкой, да так резко, что Ева вздрогнула от неожиданности. — Бери свою палочку, пока я не передумал.       Но Ева осталась на месте, совершенно ничего не понимая.       — Вали, мать твою, за своей палочкой! — рявкнул отец, а та незамедлительно и неуклюже кинулась к оружию.       Но в этот самый момент послышался грохот, и Ева, схватив палочку так крепко, словно это была её спасительная соломинка, обернулась.       Элайджа дёрнулся как ужаленный, обнаружив перед собой Сириуса, на лице которого ошеломление сменялось яростью. Ева буквально видела, как они готовятся поразить друг друга заклинаниями, но месяцы упорных тренировок в Отряде Дамблдора дали свои плоды.       — Вариари Виргис! — сорвалось с языка Евы прежде, чем её отец и Сириус нанесли бы друг другу увечья, и Хейг взревел от боли, разливающейся от попавшего в лицо заклятия. Сириус мгновенно наслал на противника парализующие чары, которые в тот же миг пришли в действие.       Наступила гнетущая тишина. Ева смотрела на застывшего отца в дурацкой позе и не могла поверить, что они вот так просто одолели Пожирателя, которого она боялась чуть ли не всю свою жизнь.       — Ты что здесь забыла?! — заорал Сириус, в одно мгновение очутившись рядом и схватив за плечи. В его глазах плескались ярость и беспокойство, и на какое-то мгновение Ева вновь вспомнила третий курс, когда они вместе пытались выудить Петтигрю из гостиной Гриффиндора. — Я оставил тебя на Гриммо!       — А Кикимер по моему приказу доставил меня сюда, — ответила она, не без шипения поднимаясь на ноги, что давалось ей с трудом. — Мне казалось, что я успею предупредить тебя и помочь хоть чем-то...       — Ты самая умная, да?! — возмущению Сириуса не было предела. — Умнее всего Ордена себя возомнила? Какого обвислого Мерлина ты вытворяешь всё это?!       — Я делаю то, что ты так поддерживаешь! — рявкнула вдруг Ева, потеряв душевное равновесие и скинув его руку с плеча. — Сам что ли лучше?!       — Я повторяю тебе ещё раз: я взрослый мужчина и в состоянии решать, как мне поступать! — не унимался Сириус. — А ты ребёнок, которого нам всем теперь надо вытаскивать из неприятностей!       — Взрослый мужчина, которого обвел вокруг носа дряхлый эльф-домовик, что света белого не видел! — выкрикнула Ева. — Кикимер предал тебя; Малфои и Беллариса приказали ему обмануть Гарри и сказать, что ты здесь! Все теперь идут в ловушку!       Но услышанное Сириуса не переубедило.       — Какая разница сейчас, кто кого предал, если все уже здесь? Вместо того, чтобы сидеть дома и не создавать проблем, ты сделала ровно всё наоборот!       — Поздновато спохватился, Оджи! — с издевкой заметила Ева. — Что-то на третьем курсе ты не отказывался от помощи третьекурсницы-слизеринки, зато сейчас с ума сходишь от малейшего неповиновения! Ты уже забыл, как говорил мне, что гордишься тем, что слизеринка от мозга костей высунула свой нос в самую гущу событий, потому что ей небезразлична судьба близких? Так гордись же тем, что я не струсила как все те слизеринцы, которых ты так ненавидишь, или не говори вообще ничего!       Сириус не стал ничего отвечать, а вместо этого заключил Еву в крепкие объятия, заставив тем самым прервать яростный поток слов. Ярость, бушующая в её душе, поутихла, позволив стыду и горечи выйти вперёд.       — Тебя я никогда не ненавидел, — нервно проговорил он, прижимая голову Евы к своей груди. — С того самого дня.       За пределами маленькой комнатки происходило жестокое сражение не на жизнь, а насмерть. Подкошенные тёмными заклятиями, некоторые её друзья лежали без сознания, неспособные подняться на ноги и сражаться дальше; и всё, о чём они мечтали в своем небытие, так это о том, чтобы это сражение поскорее закончилось, да так, чтобы дорогие им люди остались живы. Для Евы же время уже остановилось с тех самых пор, как только она увидела тёмно-серые глаза, обладателя которых она любила сильнее кого-либо на свете.       — Нам пора, — быстро сказал Сириус, и Ева без лишних слов отстранилась, сжав пальцами волшебную палочку.       Сириус обернулся к Элайдже. Заглянув в стеклянные глаза сбежавшего узника, Блэк словно на киноплёнке воспроизвел с бешеной скоростью проносящиеся школьные годы, в которых они нередко дрались, выкрикивая ругательства и пожелания скорейшей смерти. Блэк и Хейг давно ненавидели друг друга, будучи чуть ли не смертельными врагами, однако в этот момент Сириус вдруг вспомнил, как тот оказался в соседней камере от него. Находясь по другую сторону стены так же, как и по другую сторону баррикады, Сириус отчетливо помнил, как в один момент ненависть отступила, и на её место пришла неожиданная жалость.              «Иннанель, прошу, прости.       Прости.       Прости.       Вернись.       Иннанель…»       Как молотом по наковальне.       Нахмурившись, Сириус отвёл взгляд, прикрыв глаза. Он не мог убить его здесь и сейчас, и из-за этого был зол на себя.       — Инкарцеро, — не спрашивая ни о чём, проговорила Ева, и отца тут же связало многочисленными узлами волшебных верёвок. Она словно мысли его прочитала, а Сириус не мог даже взглянуть на неё.       — После того, как всё это закончится, расскажи мне о ней.       Сириус всё-таки посмотрел на Еву, а та взглянула на него в ответ.       — Расскажи мне про Иннанель.       Пару секунд он внимательно разглядывал её лицо, отмечая, что та давно уже выросла из той девочки, приютившей волкодава два года назад. Сириус молча кивнул, затем, держа палочку наготове, направился на выход из комнаты, не в силах заглядывать в лицо Элайджи Хейга.       Ева же оглянулась, вспомнив о боли в теле, которая так и не утихала. Она не могла до конца понять, что остановило Сириуса, но с другой стороны и понимала, что ещё хотела бы однажды встретиться с отцом.       Ещё раз.       С живым.       И поговорить о той, что родила её.       Развернувшись, Ева кинулась за Сириусом, больше не оборачиваясь, но ни на секунду её не покидало ощущение, что за ней неотрывно следят два чёрных глаза, наполненных ненавистью и злобой.