Шаги в коридоре

– Какая милая собачка! – я указала работнице приюта на небольшую бело-коричневую дворняжку. – Она точно ничем не болеет? – Нет, что вы! Грета давно у нас, мы сделали все необходимые анализы, – с жаром уверила меня женщина, добавив: – И она стерилизована. – Даже так! – пришлось сделать заинтересованный вид, хотя мне было плевать на состояние яичников этого животного. На всякий случай я прошлась по приюту, осматривая других питомцев, но уже знала, кого выберу. – Пожалуй, я всё же возьму Грету, – решила я. – Мне так не везет с собаками – я уже брала двоих, но одна сбежала, а вторая умерла от энтерита, хотя ваша коллега утверждала, что ей сделаны все прививки. – О, она, наверное, что-то напутала, – замахала руками женщина. – Мы не делаем им прививок – только пролечиваем и стерилизуем. К сожалению, на остальное не хватает средств. – Что ж, я буду иметь в виду… Через час я выбросила изуродованный труп собачки в мусорный бак подальше от своего жилища и, закрыв тонированное стекло своей машины, покатила домой. – Мама! – громко сказала я, входя внутрь. – Это я! Ответа не последовало, но я привыкла к такому – женщина, родившая меня, не питала сильных чувств к своей дочери. В чем-то ее можно было понять… Заглянула в комнату – конечно, старуха сидела там и смотрела очередной сериал по телику. Сегодня матери не в чем было упрекнуть меня, поэтому женщина просто, сжав губы, метнула полный ненависти взгляд в мою сторону и отвернулась к экрану. Я прошла на кухню и разложила покупки по полкам холодильника, после чего вытащила вчерашнюю запеканку и, отрезав кусок, сунула его греться в микроволновку. Подошла к окну – на улице было уже темно, и я увидела свое отражение в зеркале: худая бледная девушка. Вздохнув, вытащила ужин и отнесла к матери, поставив на столик у телевизора. При мне она никогда не притрагивалась к еде, поэтому пришлось выйти. Я легла на кровать в своей комнате, зная, что у меня есть несколько часов для того, чтобы поспать. *** Этот круглосуточный павильон я присмотрела уже давно: задняя дверь была довольно хлипкой, к тому же, продавщица любила покурить ночью на свежем воздухе и поболтать со своим парнем. Оба они никакой опасности для меня не представляли. Я надела тёмное мешковатое худи и черные джинсы, напялила на ноги кроссовки, положила в карман складной нож и резиновую маску. Выгляжу, конечно, как урод, но зато так меня не узнают. Прокравшись к ближайшим зарослям кустов у павильона, я дождалась, когда работница сферы торговли в очередной раз вышла подымить: к счастью, долго девка себя ждать не заставила. Ее парня не было, и я, нацепив маску, кинулась к ней. Та даже не сразу поняла, что происходит, и, лишь когда до нее оставалась пара метров, попыталась что-то пискнуть и юркнуть внутрь, но моя рука успела схватиться за ручку двери и рывком дернуть ее на себя. – Что вам надо? – попыталась крикнуть она, но голос сорвался от страха, и я успокоила несчастную крепким ударом в челюсть. Продавщица упала на груду коробок, а я быстро проследовала к кассе и, открыв ее, выгребла всю наличность, после чего на секунду задержалась над дрожащей девушкой, ощутив внутри желание разорвать ей горло, но, переборов себя, выбежала на улицу. Больше никаких убийств – я обещала. По крайней мере, не в таких местах. И не людей. *** Я проснулась уже далеко за полдень. Шторы были наглухо задернуты, но ощущение солнечного дня проникало даже сквозь них. Ненавижу такие дни – слишком радостные для моей прогнившей души. Будь моя воля, за окном бы вечно трещали сверчками теплые июльские сумерки. Впрочем, лето и так бушевало вовсю – и то хорошо. Поднявшись с постели, я выглянула в коридор, пытаясь определить, где же находится мать – кажется, она чем-то гремела на кухне. Я же прошла в ванную и, спонтанно решив принять душ, разделась, осматривая себя в зеркале: худая, жилистая, с очень бледной кожей, сквозь которую просвечивают сосуды, и маленькой грудью. Да, не красавица… Впрочем, оно и к лучшему – меньше будет соблазна убить какого-нибудь кобеля, решившего приударить за мной. Я шагнула в ванну и, пустив воду погорячее, некоторое время нежилась в теплых струях. После я направилась в кухню – матушка, похоже, пыталась приготовить себе обед, неловко орудуя обезображенными от артрита руками. Я отобрала у нее нож со словами: – Дай я! – и начала разделывать курицу. Мать молча, опустив глаза, направилась к выходу, где, задержавшись на минуту, произнесла: – Я молюсь за тебя каждый день. Молюсь, чтобы Господь дал тебе терпения… дочь. Последнее слово она произнесла сквозь зубы – но и это было прогрессом. Даже не помню, когда эта женщина в последний раз меня так называла. Я промолчала – впрочем, мать уже зашаркала в свою комнату. Через полтора часа я поставила перед ней очередную тарелку с едой и чашку чая, после чего мне всё же пришлось покинуть дом: солнце или нет, а желание звало меня. К брючному костюму я добавила широкополую светлую шляпу и темные очки – так у меня были свои сумерки. Пора в очередной поход за очередной собачкой… Вечером, открывая ворота, чтобы поставить машину в гараж, я услышала: – Привет, Лен. Помочь? Я обернулась – конечно, это был сосед, недавно въехавший в дом, стоявший наискосок от моего. Наверное, только он и мог заигрывать со мной – остальные обитатели улицы считали меня слишком странной. Ну, или просто некрасивой. Впрочем, Паша – так его звали – и сам был не слишком симпатичным: худой, невысокий, а вдобавок еще и рыжий. – Нет, я сама справлюсь, – я даже попыталась улыбнуться. – О, да ты прямо Леди Гага в таком наряде! Не знаю, являлось ли это комплиментом (впрочем, всё же больше да, чем нет), но сравнение с эпатажной звездой меня не очень-то порадовало: певица была такая же худая и страшная, как я сама. Явно не лучшие мои черты. – Спасибо… наверное. – Может… это… – замялся парень, – как-нибудь сходим в клуб или в кафе? Я посмотрела на его тощую шею и представила хруст, с которым она сломается. – Это вряд ли, – ответила я. – У меня мама больная – не могу надолго ее оставлять. – А-а… – разочарованно протянул Павел, – тогда можешь ко мне зайти. Ну, если хочешь. Друг привез недавно коньяк из Франции. Говорит, он реально вкусный. Пф-ф, коньяк! Знал бы он, что мне действительно по вкусу. – Буду иметь в виду. А теперь мне надо загнать машину в гараж. – Что ж… Пока. Заходи, если что. – Пока. Первое, что я услышала, переступив через порог дома, было: – Шлюха! Я прошла в комнату матери – та сидела, косившись на меня злобным взглядом. – Скотина! Тварь! – в меня полетела грязная тарелка, но я поймала ее на лету. – Урод! Я всё видела! Снова ты начинаешь! – Мама, он сам ко мне подошел… – Сука! Шалава! Лучше бы я убила тебя в колыбели! Вся пошла в папашу – тот тоже был настоящим мерзавцем! – ее голос уже больше напоминал визг. – Убийца! – Мама, успокойся. Я правда ничего такого не собиралась делать. Та замолчала, впрочем, скорее, от нехватки воздуха в легких, чем от моих слов. – Тварь! – уже тише повторила она, оглядываясь по сторонам. – Лучше бы я сделала аборт. – Твои таблетки в тумбочке, – сказала я. – Судя по силе крика, ты вполне в состоянии сама дойти до нее. Мать снова прошипела что-то вполголоса и, с трудом поднявшись, заковыляла в нужном направлении. Я удалилась в спальню. Кажется, всё снова возвращается на круги своя. Ночью я лежала и вспоминала свои походы по клубам. Я была тогда весела, на щеках играл румянец, да и весила немного побольше. Мужики толпами бегали за очаровашкой, и я могла убивать по одному хоть каждую ночь. Чем, собственно, и занималась. Этот драйв, жажда крови! То ощущение, когда ты понимаешь, что жизнь человека полностью в твоих руках, и ты можешь делать с жертвой всё, что пожелаешь… Мне не хватало этих чувств, и никакие собачки их не заменят. Люди – вот моя единственная искренняя страсть. Но я обещала. Обещала матери, а главное – себе… *** Я проснулась от какого-то странного ощущения на коже и приглушенной речи. Открыв глаза, я увидела, что безумная старуха стоит рядом и, бормоча, брызгает на меня, видимо, святой водой. Я села на кровати. – Мама! Но она будто не слышала меня, продолжая свой ритуал. – Мама! Всё так же бубнит. Это было уже слишком: святая вода, хоть и не причиняла мне сильного вреда, была довольно неприятна. Я рывком поднялась на ноги и отобрала у матери почти полную банку жидкости и молитвенник. – Сколько раз тебе повторять, – теперь настала моя очередь орать, – что это не моя вина?! Ты - причина всех бед! Спуталась с какой-то нечистью, которую я даже не видела, трахалась с ней, а теперь говоришь, что я урод! Посмотри на себя, мама! Ты сама виновата во всем! Мне совсем не хочется такой жизни. Той жизни, что ты мне подарила, понимаешь? Говоришь, зря не сделала аборт? Я полностью с тобой согласна! Тварь! Я вылила на нее содержимое банки и, толкнув в грудь, заставила посторониться. Кажется, она плакала, когда я выходила из комнаты. Хотя, может, это просто на пол капала вода? Надо было успокоиться, но на улице было чересчур жарко и солнечно, чтобы ехать в какой-нибудь приют за мохнатой жертвой, и я просто закурила, сидя на крыльце под навесом. От дыма першило в горле, и я периодически закашливалась, но это немного привело в порядок мои нервы. В конце концов, для кого я стараюсь? Для этой сумасшедшей, почти чужой мне старой тетки? Для себя? И зачем? Я махнула рукой, словно прогоняя эти мысли. Надо держаться. Вернувшись в дом, я, осторожно обойдя лужицу святой воды, снова улеглась на постель. Хотела взять планшет и покопаться в интернете, но побоялась, что не удержусь и познакомлюсь с каким-нибудь парнем, а там опять возьмусь за старое. Надо потерпеть – к вечеру снова съезжу в приют, благо, их довольно много. Или по объявлению заберу какую-нибудь дворнягу. Осчастливлю хозяев, так сказать. Сама не заметив, я снова заснула. Когда я вновь открыла глаза, солнце уже клонилось к горизонту – самое то, что надо, для моих поездок. В коридоре я опять наткнулась на мать: на сей раз она стояла с распятьем напротив моей комнаты. – Изыди! – истерично крикнула старуха. – Изыди, нечистая! Да, раньше с ней такого не было – видимо, старость берет свое. Я начала обуваться, и вдруг мать с удивительным проворством засеменила ко мне, ударив крестом, от чего на плече осталось красное, словно легкий ожог, пятно. Мне не стоило никаких усилий вырвать орудие из ее рук и отбросить его подальше. – Каждому терпению рано или поздно приходит конец, мама, – зло сказала я, сделав шаг по направлению к ней. Та испуганно отступила назад… Сев в машину, я увидела, что так и не выключила вчера фары. Долбаный сосед! Повернув ключ в замке зажигания, поняла, что оказалась права – аккумулятор сел. И что же теперь делать? – Черт! – я в сердцах стукнула по рулю. – Черт! – Эй, что-то случилось? До меня вдруг дошло, что я сижу в открытом гараже и кричу, а у входа стоит всё тот же Паша. – Машина не заводится? – улыбнулся он. – Кажется, здесь нужна мужская помощь. – Вовсе нет, – пришлось выйти из авто. – Просто сел аккумулятор. – Тогда… Тогда я могу просто подвезти тебя, – парню пришла в голову дельная мысль и он просто-таки просиял от своей сообразительности. – Мне никуда не надо, Паш. Спасибо. – Но ты же собиралась ехать! – сосед не собирался сдаваться. – Мне совсем не трудно! – Нет, Паш, не надо. – Но… – Нет! – я снова повысила голос и уже тише добавила. – Прости, но мне точно никуда не нужно. – Ну ладно, – пожал плечами он и, кажется, немного обиделся. – Пока. Он развернулся, чтобы уйти, а я, словно в замедленной съемке, смотрела на его шею. Больше всего я любила ломать шеи. Мне нравилась эта молниеносность смерти, хруст позвонков. Вспороть живот, к примеру, сладостно приятно, но всё же не то… – Паш! – окликнула его я. – Может, зайдешь ко мне? Коньяка не обещаю, но есть чай. Он остановился, и я уже знала, что парень согласен. Заходя в дом, я думала, что моя мать, которая в эти минуты сидит связанная в кладовой, завтра снова выкинет какой-нибудь номер. А я буду сожалеть и стыдиться своего поступка, действительно стыдиться, а не просто делать вид. Да, я урод. Убийца. Но всё это завтра. А сейчас… Я усадила его на мягкий кухонный уголок и опустилась рядом. Не отрываясь, смотрела в глаза – кажется, он уже почти весь в моей власти. – Паша! – шепнула я и придвинулась к соседу. Обнажив клыки, я впилась ему в шею, даря кровавый поцелуй. Обязательно сверну ему шею, когда утолю жажду. Всё-таки люди – моя единственная искренняя и глубокая страсть.