Шаги в коридоре

Эту комнату в коммунальной квартире посоветовал мне один из знакомых студентов – его дальний родственник сдавал жилье. – Только соседи там странные, – предупредил он. – Бабка одна совсем того, – и покрутил пальцем у виска. Странные соседи меня не очень пугали – ту комнату, в которой я жил, нужно было освободить в крайне короткие сроки, что страшило меня гораздо больше, – поэтому на переезд я согласился, почти не раздумывая. Да и цена была подозрительно невысокая, что, впрочем, тогда меня только радовало. Через день я уже распаковывал вещи в своем новом жилище: комнатка была небольшой, но ухоженной, с необходимой мне мебелью – кроватью, письменным столом и шкафом. Кухня и санузел тоже были достаточно чистыми, насколько это вообще возможно в местах общего пользования. Коммуналка находилась практически в самом центре города, и до университета я добирался за десять минут быстрым шагом – еще один плюс. Кроме того, соседей было немного: семейная пара средних лет, одинокая женщина бальзаковского возраста и старушка, возраст которой, как минимум, перевалил за восемьдесят. Через неделю я понял, что мне здесь очень нравится: соседи, словно опровергая мифы о вечных склоках и шуме коммунальной квартиры, оказались очень тихими, точнее, даже отстраненными, что мне нисколько не мешало, скорее наоборот – дарило столь необходимую тишину. Семейная пара всё время проводила в своих комнатах, и лишь негромкое бубнение телевизора выдавало чье-то присутствие за закрытыми дверьми; одинокая женщина оказалась тихой алкоголичкой: почти каждый вечер она запиралась у себя с бутылкой вина или дешевого портвейна. Иногда я слышал тихие рыдания через стену – моя комната граничила с ее комнатой, – но предпочитал не вмешиваться в чужую жизнь. За другой стеной жила бабуля – тоже тихая и вежливая, никогда не пристающая с воспоминаниями о молодости или нравоучениями, настоящий божий одуванчик. Совершенно было не похоже, что старушка «совсем того». В общем, первое время мне казалось, что я попал в настоящий рай. Неприятности начались немного позже – где-то через месяц после вселения я начал слышать детский плач по ночам. Сначала тихий, едва различимый: я просыпался ночью, обычно около часа или двух, не понимая, то ли это реальность, то ли остатки сна – но звук быстро затихал, и моя голова снова опускалась на подушку, а я проваливался в объятья Морфея, всё забывая к утру. Но постепенно звук усиливался – и вот уже всё чаще и чаще я стал просыпаться, четко осознавая, что где-то в квартире хнычет ребенок. К счастью, долго это никогда не продолжалось, тем не менее, никаких детей я у соседей не видел. Однажды утром на кухне я спросил у одинокой женщины – ее, кстати, звали Валентина – об этом странном ночном плаче: – Не знаете, у кого тут ребенок? Я иногда слышу его крики по ночам. Та немного испуганно мельком взглянула на меня, после чего отвернулась и уже спокойно ответила: – Может быть, у соседей сверху или снизу. У наших точно нет детей – я бы знала. В то время я был полностью удовлетворен этим ответом, и в тот же день купил в аптеке беруши, которые на много ночей помогли мне забыть о посторонних звуках. Весной следующего года – я прожил уже около четырех месяцев в коммуналке – бабушка из соседней комнаты вдруг довольно сильно заболела: я даже через стену слышал удушающий кашель, приступами охватывающий ее. Скорее всего, это был банальный бронхит, тем более, Евдокия Степановна, моя пожилая соседка, по-прежнему была вполне самостоятельна: готовила, стирала – всё, как всегда. Пару раз я предлагал ей помощь по хозяйству, но та отказывалась – и я решил, что старушка просто простудилась. В ту же ночь меня снова разбудил уже подзабывшийся детский плач. Проснувшись, я первым делом протянул руки к голове – но беруши были на месте. Как же так? Крики ребенка я слышал, будто тот находился где-то совсем рядом. Я вынул затычки из ушей – и меня в буквальном смысле наполнил ужасающий, словно потусторонний, плач. Будто некое демоническое дитя то ли ревело, то ли просто завывало прямо за стеной. Этот звук проникал в каждую клеточку тела, звенел в черепе, отдавался в сердце… Казалось, все пространство комнаты наполнено этим криком, эхом отражающимся от стен и постоянно резонировавшим. Не выдержав, я открыл дверь в коридор – мрак тоже звенел от пронзительных нот детского плача, и я будто физически чувствовал, как тьма прикасается ко мне. Тем не менее, было непохоже, чтобы кто-то из соседей бодрствовал: никаких других звуков я не слышал. Осторожно пройдясь мимо остальных комнат, я постарался определить источник шума, хотя это и было непросто: плач настолько пронизывал меня, что я не мог точно понять, откуда тот исходит. Впрочем, у двери Евдокии Степановны рев как будто становился немного громче, а воздух словно густел, наполняясь угольно-черным клубившимся мраком. Мне стало по-настоящему страшно, но я всё же постучал: – Евдокия Степановна! – неуверенно прошептал я. – Евдокия Степановна, с вами всё в порядке? Это у вас ребенок? За дверью вроде бы послышался слабый шорох, но я был в этом не уверен – плач ребенка подавлял все остальные звуки. – Евдокия Степановна… Ответа так и не последовало, и я, не зная, что предпринять, в растерянности и страхе оставался в темном коридоре, прорезанном лишь полоской света, исходящей из приоткрытой двери моей комнаты. Внезапно вой ребенка начал затихать – и через несколько минут я уже едва слышал его. Постояв еще немного, я пошел в свою комнату и, повертевшись с полчаса, уснул при свете настольной лампы. Следующим днем была среда – всего две пары лекций, островок спокойствия среди недели, – и я, не выспавшийся после ночного приключения, решил их благополучно прогулять – благо, преподаватель старательно надиктовывал учебник, который можно было достать в университетской библиотеке. Ночной демонический вой казался уже таким далёким, и я решил, что мое воображение слишком разыгралось в темноте, приняв обычный детский плач за нечто потустороннее. Потягиваясь в постели, я еще находился в сладком полудремотном состоянии, как вдруг услышал разговор Валентины и Евдокии Степановны где-то совсем рядом в коридоре: скорее всего, у двери комнаты последней. Тонкие стены пропускали достаточно звука, чтобы я услышал их разговор. – Баба Дуся, полегче хоть тебе? – Нет, Валюнь, только хуже… – Последние соки он из тебя пьет. Отдай его мне! – Нет, Валя, нельзя. Это мой крест, и нести его до самой смерти. – Но моя жизнь и гроша ломаного не стоит! Баба Дуся! Жалко и смотреть на тебя. – Нет, милая, не понимаешь ты… – тут старуха зашлась в кашле, и, судя по звукам, Валентина увела ее в комнату, так что конец разговора я не услышал. Тем не менее, диалог только укрепил мою уверенность, что у Евдокии Степановны находится ребенок. Как ни странно, днем я не слышал ни плача, ни возни, ни иных звуков, издаваемых детьми, но вчерашний жуткий ночной плач не давал мне покоя. При свете дня впечатления несколько поблекли, но всё же были достаточно ярки, чтобы поежиться даже в тепле светлой комнаты. Правда, соблазн провести весь день в ленивой неге, листая книги и делая зарисовки в альбоме, оказался столь велик, что я лишь несколько раз выходил в ванную и на кухню, ничего не пытаясь выяснить. Вечером же я неожиданно столкнулся с соседской парой: они с двумя чемоданами направлялись к выходу. Женщина, обернувшись, вдруг сказала мне: – Мы к дочери на недельку в гости. Вы бы, Евгений, тоже куда-нибудь съехали на время. – Почему? – Плохая тут атмосфера. Слышали звук прошлой ночью? – Аня! – шикнул на нее муж. – Пошли уже. – Подумайте, Евгений, над этим, – еще раз повторила женщина, и они с мужем вышли на площадку, с тяжелым стуком передвигая чемоданы. Я был немного озадачен, но не стал придавать словам соседки большого значения – возможно, у дамочки на склоне лет просто слегка съехала крыша. Однако очередная ночь заставила меня пожалеть о своем решении. Я снова проснулся около половины второго от жуткого душераздирающего то ли стона, то ли плача за стеной – я уже не сомневался, что звук идет из комнаты старушки. Вой не смолкал ни на секунду, то становясь громче, то немного тише – и я слышал, как он эхом отражается от стен, гулкой волной идет по всей квартире, словно волна цунами, сметающая всё перед собой. Собрав смелость в кулак, я вышел из комнаты и, включив свет в общем коридоре, осторожно приблизился к комнате бабули. – Евдокия Степановна, – я робко постучал в дверь, – с вами всё в порядке? За дверью снова раздался тихий шорох, после чего что-то упало – и будто множество маленьких шариков покатилось по полу. Невидимое дитя теперь по-настоящему взвыло, после чего внезапно воцарилась мертвая тишина, от которой зазвенело в ушах. – Евдокия Степановна, – произнес я дрожащим голосом, – вы там? С вами всё хорошо? Внезапно я услышал быстро приближающийся стук маленьких ножек: будто некий ребенок или небольшая собака засеменила по паркету к двери. Шаги остановились прямо за дверью, после чего раздалось тихое царапание, и я вдруг откуда-то понял, что дверь открыта, и стоит мне повернуть ручку, как я войду в комнату и увижу то самое неизвестное существо, обитающее в ней. Ужас заполнил каждую клеточку моего тела, и я невольно сделал шаг назад – неизвестное создание по ту сторону несколько раз топнуло и заплакало, на сей раз почти как обыкновенный ребенок. Мне вдруг захотелось передумать – ребенок, если это был действительно он, явно нуждался в помощи, – но я не смог заставить себя даже протянуть руку к двери. Медленно пятясь, я слушал, как существо жалобно завывает, пока не добрался до своей комнаты, где, заперев дверь, бросился на кровать и накрылся одеялом, не выключая свет. Впрочем, плач быстро прекратился, и к утру я даже забылся неспокойным поверхностным сном, пока будильник не возвестил о начале нового учебного дня. С трудом высидев пары, я вернулся домой, сонный и с головной болью. Открывая дверь, я вдруг боковым зрением заметил движение и быстро обернулся – но это оказалась всего лишь Валентина. – Здравствуйте, Евгений, – сказала она. – Здравствуйте. Я заметил, что она вертит в руках старую пластмассовую красно-синюю погремушку, выцветшую от времени. Шарики внутри нее негромко постукивали, и я вдруг понял, что гремело вчера вечером. – Баба Дуся умерла, – тихо сообщила она, будто кто-то подслушивал. – Увезли сегодня днем. – Надо же… – протянул я, вспоминая ночные события. – Мне казалось, у нее там ребенок плакал. – Плакал, – подтвердила Валентина. – Где он теперь? – Здесь – где же ему еще быть? – Вы его к себе забрали? Та сделала неопределенный жест плечами и протянула мне игрушку: – Возьмите. Это его любимая игрушка была… Есть. – Зачем она мне? – Пригодится. Он не любит, когда не слушаются, а вы вот вчера и не послушались. Я присмотрелся к соседке: синяки под глазами, характерный для часто пьющих людей цвет лица, бегающий взгляд – Валентина явно была не в себе. Скорее всего, ребенка увезли какие-то родственники – вряд ли этой женщине позволили оставить малыша себе. Я взял протянутую вещицу только чтобы не перечить ей. – Ну, я пойду… – я открыл дверь комнаты, как бы намекая на то, что неплохо бы прервать разговор. – Не запирай двери ночью! – вдруг с чувством сказала она. – Иначе я не смогу помочь тебе, когда он придет! – Кто придет? – Ребенок! Ее ребенок! Бабы Дуси! Совсем с катушек слетела – как у древней старухи может быть ребенок-младенец? Ничего не говоря, я, что-то буркнув, закрыл дверь и защелкнул за собой замок, лишь бы отделаться от назойливой пьянчуги. – Не закрывай дверь! Не закрывай дверь на ночь! – крикнула она из коридора, но мне уже было всё равно. Я немного позанимался, но бессонная ночь давала о себе знать – еще не было и десяти, как я начал зевать, а глаза будто закрывались сами собой. Я решил лечь и отоспаться – ребенка, к счастью, забрали, а здоровый сон мне бы не повредил. Раздевшись, я опустил голову на подушку, после чего погрузился в тяжелый тревожный сон. Я стоял посреди комнаты, нехитрую обстановку которой составляли стол со стулом, шкаф и кровать, а в одном из углов стояла колыбелька с младенцем. Вид из окна напоминал мой – и я вдруг понял, что нахожусь в соседской комнате. Прошел к ребенку, по пути миновав стенное зеркало – и остановился: в отражении на меня смотрела молодая девушка в сером простеньком платье старого покроя, чертами напоминавшая Евдокию Степановну. Раскрыв от удивления рот, я повернулся к мальчику – я почему-то был уверен, что это мальчик, – и вдруг всё вспомнилось: танцы в клубе, молодой паренек, проводивший до дома, букет цветов, первая ночь, когда глупое девичье сердце не выдержало и полностью отдало себя в руки юноши, а потом… Потом счастье кончилось. Беременность, крики, слезы, парень, уехавший на целину – а ведь кроме его имени и фамилии она ничего не знала, – хмурые родители, исключение из комсомола, изматывающая работа на фабрике, роды… Мальчика назвала Егор. Сразу же после появления этого комочка из плоти и крови вся ненависть Дуси обратилась против него: не будь ублюдка, всё в ее жизни было бы хорошо. Ну погоревала бы после отъезда ветреного юноши, поплакала… Девушка держалась изо всех сил, чтобы лишний раз не ударить это мерзкое отродье, иногда по полдня не кормила его или долго не меняла пеленки, со злостью и некоторым удовлетворением слушая рев Егора и начиная что-то делать, лишь когда соседи интересовались, всё ли у нее хорошо. Я подошел к кроватке и понял, что у Дуси не было иного выхода. Взяв подушку, я накрыл ей маленькое личико спящего мальчика и придавил ее… Сон вдруг прекратился от накатившего на меня ужаса, и я, весь в поту, сел на кровати, тяжело дыша. Реальность немного успокоила меня, но что-то не давало покоя – какое-то неясное ощущение чужого присутствия в комнате. Поворочавшись некоторое время в постели, я отчаялся заснуть и, дотянувшись до настольной лампы, включил ее. Свет неярко озарил комнату, и я остолбенел – на полу сидел ребенок и смотрел на меня черными, словно ночь, глазами. От неожиданности я отшатнулся к стене, но тот остался недвижим. Как он попал сюда? Отдышавшись, я попытался прийти в себя и, обратившись к младенцу, прошептал: – Эй, привет. Ты кто? Ребенок качнул головой и вдруг быстро засеменил к кровати на четвереньках. Достигнув подножия, он закинул голову вверх, словно животное, и завыл. Я вдруг понял – это был Егор, тот самый задушенный в детстве ребенок, преследовавший свою мать всю жизнь. Только вот теперь Евдокия Степановна умерла… Что там говорила Валентина о погремушке? – Егорушка, тише, Егорушка… – моя рука потянулась к игрушке, валявшейся на столе. Младенец вдруг резко прыгнул на кровать, и я, дернувшись, уронил погремушку на пол, отчего та покатилась со стуком, напоминающим десятки рассыпавшихся маленьких шариков. Раздался стук в дверь – это была Валентина: – Женя, открой дверь! Женя! – кричала она. Но я не мог отпереть замок – Егор рывком вскочил мне на грудь, и я увидел перед собой два глаза, в которых клубилась тьма. Ребенок взвыл особенно сильно, и звук наполнил меня всего, а два зрачка цвета воронова крыла заполонили все пространство перед моим лицом, застлав свет, и я вдруг почувствовал, как сверху опускается что-то мягкое, перекрывая доступ кислорода в мои легкие. Я неожиданно ощутил себя настолько беззащитным, насколько вообще может быть человек, и, конвульсивно дернувшись, попытался безуспешно сделать вздох. Перед глазами еще раз пролетело видение, пришедшее ко мне во сне: Евдокия подходит к Егору и прижимает к его голове подушку, после чего облегчение разливается по ее телу. Облегчение, ненадолго подавляющее чувство вины, которое потом будет преследовать женщину всю жизнь. Я ощущал, как бешено билось мое сердце, отсчитывая последние секунды моей жизни. Легкие горели от недостатка кислорода, а рот открылся в немом крике отчаяния. Последнее, что я услышал в своей жизни – воющий плач Егора, полный безнадежности и отчаяния. Плач преданного матерью ребенка, обреченного на вечные скитания в мире живых.