Шаги в коридоре

Мы сидим в какой-то придорожной закусочной: пластмассовые красные столики, потрепанные тенты с неизменной надписью «Coca-Cola» (меня всегда интересовало, сколько вложила компания в эти незамысловатые зонтики, красующиеся во всех видавших виды второсортных кафешках), продавщица, волосы которой выцвели от пергидроли и летнего солнца. Правда, несмотря на то, что июль в самом разгаре, погода не слишком теплая, и мы с Данилом в легких куртках едим что-то, напоминающее гамбургеры. – Мама, я в туалет хочу, – наклонившись ко мне, шепчет он. – Сейчас, – собираю сумку и уже начинаю подниматься, но сын опережает меня и бежит к уборной за забегаловкой, крича на ходу: – Я быстро! Пожимаю плечами и сажусь обратно – сын растет, и ничто этого не изменит, – а пергидрольная продавщица равнодушно, словно корова, провожает ребенка взглядом. Ладно, туалет всё равно в пределах прямой видимости: если я откинусь на спинку стула, смогу увидеть дверь. Сейчас Данилу ничего не угрожает. По крайней мере, хотелось бы в это верить. Вынимаю из сумки листок с заветным адресом, который и так знаю наизусть: деревня с таким милым названием Зяблики. Тетка у прилавка уже подсказала, как примерно туда доехать, и путь предстоял неблизкий… Господи, если бы мне в прошлом году сказали, что я буду проводить лето на Южном Урале, я бы рассмеялась этому шутнику в лицо. Но только сейчас мне не до смеха. Задумавшись, я на минуту теряю бдительность и вздрагиваю от неожиданности, когда сын трогает меня за локоть: – Мам, там она! – испуганно говорит мальчик и взглядом указывает на дверь туалета. – Быстро в машину! – я вскакиваю с сиденья и щелкаю кнопкой сигнализации – Данил привычно срывается с места и юркает в автомобиль. Продавщица удивленно смотрит на происходящее, но молчит, пытаясь показать всем своим видом, что капризы богатых «городских» ей не в новинку. Впрочем, возможно, это и так, но мне всё равно – я осторожно подхожу к туалету. На крыше действительно уселась большая черная птица – скорее всего, грач, а может, и ворон, всегда их путаю. Пернатое создание пристально следит за мной, а я облегченно выдыхаю: птица не того окраса, не настолько крупная, да и совсем не агрессивная. В любом случае, не та ворона. Разворачиваюсь и иду к машине, мило улыбаясь продавщице, которая, впрочем, снова принимает безразличный вид. Открываю дверцу автомобиля, чмокаю ребенка в лоб и тихо говорю: – Это не она, не бойся. Губы сына тут же расплываются в улыбке. – Куда мы поедем, мам? – Дальше. Путешествуем дальше. Я завожу авто и трогаюсь с места, а сын задумчиво смотрит в окно: его улыбка поникла, и сейчас он напоминает какого-то юного философа. Наконец, мальчик отрывается от созерцания красот природы и произносит: – Мама, а когда мы вернемся домой? Этот вопрос я слышала уже десятки, если не сотни, раз. Сначала Данил плакал, кричал, бился в истериках у меня на руках, но сейчас он спрашивает спокойно и даже слегка отстраненно, как будто уже знает ответ. – Вернемся, солнышко, обязательно вернемся. Потерпи еще чуть-чуть. Ребенок кивает и снова утыкается носом в стекло, а я в очередной раз ловлю себя на мысли, что совершенно не уверена в своем ответе. Вполне возможно, что у нас больше не осталось дома – только эта верная «Тойота», на которой мы колесим по просторам России уже больше полугода. *** Поле сменяется лесом, затем снова полем – иногда кое-где виднеются дома, но до Зябликов еще далеко. Если что, навигатор выведет, куда надо. Да и на крайний случай я записала объяснения продавщицы. За окном прекрасный день: будь всё нормально, я бы сейчас гуляла с сыном где-нибудь в парке аттракционов – он катается на карусели, а я машу ему рукой. Боже, я готова всё отдать за такое! Чтобы не было этой бесконечной гонки на выживание, чтобы не было ее… Чертова птица! Я украдкой смотрю на Данила – тот листает детскую книжку, которую я купила утром в придорожном супермаркете, пропахшем провинцией. Как ни странно, я всегда нахожу в сыне черты мужа – голубые глаза, нос, скулы, – хотя Саша не был его отцом. Наверное, я просто очень хочу, даже после смерти супруга, чтобы Данил хоть капельку походил на него. Чтобы не ловить косые взгляды. Хотя кто здесь меня осудит – в тысячах километрах от столицы? Наверное, только моя совесть. Данил родился после мимолетной связи с одноклассником – всегда считала его просто другом, но однажды, когда муж уехал по делам, мы напились и переспали. Связь длилась недолго, но в итоге родилось маленькое белобрысое чудо – мой Данилка. Хотела бы сказать «наш», но нашим он был только поначалу. Не знаю, что сподвигло Сашу сделать анализ отцовства, но вариантов было всего два: то ли мой друг проговорился, то ли свекровь настояла. Скорее, последнее, ибо Алла Витальевна всегда меня недолюбливала. Вернее сказать, тихо ненавидела и ревновала к сыну, но вида не показывала. До его смерти. Саша всегда любил охоту – добычи, правда, почти никогда не приносил, ведь стрелком он был неважным, да и пахнущие тиной утки никому в семье особенно не нравились. Зато любил сам процесс, и в сезон мог уехать на несколько дней, а то и больше. У нас был небольшой охотничий домик, где супруг останавливался, – туда он и приехал в тот день. Поставил машину в гараж, прошел в дом, разулся, разделся и выстрелил себе в голову. Вместо записки на столе муж оставил результаты экспертизы на отцовство. Я бы хотела думать, что он так и не смог простить меня, но слишком сильно любил, поэтому не смог бросить и предпочел вместо этого расстаться с жизнью, но такое объяснение было слишком похоже на женские романы и отдавало сильным ванильным душком. Скорее всего, Саша просто не вынес позора – он всегда был слишком принципиальным. Уже потом, разбирая бумаги мужа, я нашла его спермограмму*, сделанную после экспертизы отцовства, – мой супруг с очень большой долей вероятности просто не мог иметь своих детей. Видимо, это окончательно доконало его. ____________________________________________________________________________________________________________________________ *Спермограмма - исследование спермы мужчины с целью установить способность мужчины иметь потомство, а также с целью определения возможных заболеваний половой системы. ____________________________________________________________________________________________________________________________ Свекровь пережила его всего на год. А потом появилась она. – Мам, я писать хочу, – поворачивается ко мне сын. – Ты же только ходил в туалет, – отвечаю я. – Это давно было! – упорствует он. Смотрю на часы – действительно, прошло уже почти полтора часа, как мы покинули забегаловку с пергидрольной продавщицей. Воспоминания всегда отнимают у нас слишком много времени… – Ладно, – сдаюсь я и сворачиваю на обочину рядом с лесополосой. – Только недолго. Данил кивает. Я выхожу из машины, чтобы помочь ему выбраться, но он уже бежит к деревьям, расстегивая на ходу штанишки. Да, он уже совсем не маленький ребенок – через год в школу. «Если доживет», – произносит внутри меня ехидный голосок, очень похожий на голос Аллы Витальевны. От этой мысли я холодею и нервно сжимаю пальцы. Да, если доживет… Велики ли шансы? Может, этой твари нужна только я? Хотя сама знаю, что это не так – просто Данила ворона оставляет на десерт. Внезапный шум привлекает мое внимание, и я по привычке нагибаюсь – надо мной, хлопая крыльями, проносится черное пятно. Кожа мгновенно покрывается мурашками, и я кричу: – Данил! Быстро в машину! Закрывая лицо руками, сквозь пальцы смотрю наверх – сомнений нет, это она! – Данил! – мой голос срывается на визг, а тварь резко разворачивается и пикирует прямо на меня. Я обхватываю голову ладонями и резко присаживаюсь – развевающиеся крылья вороны задевают мои волосы, но монстр снова промахивается. Я слышу, как невдалеке бежит сын и молюсь, чтобы птица не переключилась на него. – Данил, быстро! Поднимаюсь и как можно скорее бегу к машине, чтобы помочь открыть дверцу – слава Богу, Данил уже стоит у «Тойоты». А ворона тем временем продолжает свое нападение: хрипло каркая, она прекращает свои приветственные маневры и устремляется прямо на меня. Я нащупываю в кармане куртки перцовый баллончик и выставляю его перед собой. – В машину, живо! – кричу я Данилу, и тот наконец-то забирается внутрь, хлопая дверцей – звук, означающий, что он в безопасности. Пока что. Я уже знаю, что эта тварь попытается сделать в первую очередь – выклевать мне глаза, – поэтому быстро выставляю баллончик перед собой на уровне лица и нажимаю на кнопку. Вырывается струя газа, и я немедленно, не теряя времени, бегу к дверце водительского сиденья. Как я и ожидала, перец на несколько секунд дезориентирует птицу, давая мне шанс спастись – и вот я уже поворачиваю ключ в замке зажигания. Тварь опомнилась и приготовилась долбиться в стекла, но я успеваю вовремя тронуться, а машину ей догнать не по силам: кем бы она ни была, силы крыльев не хватает – уже проверено. Сын съежился на сиденье, закрыв голову руками, и, кажется, тихо плачет. Я как можно быстрее мчусь по шоссе и, убедившись, что опасность миновала, немного сбавляю скорость и ласково провожу дрожащей ладонью по волосам Данила. – Всё закончилось, сынок. Он поднимает голову, а я думаю о том, что теперь эта тварь снова будет нас преследовать, пока я не убью ее. А после начнется всё сначала. *** – Лика! – послышалось сверху. Молодая темноволосая женщина с неохотой встала, отложив ноутбук, и направилась к лестнице. – Лика! – Да иду я уже! – в ответ прокричала та и не слишком быстро поднялась по ступеням. Девушка открыла дверь и прошла в вечно полутемную спальню – ее обитательница не любила солнечный свет. В середине комнаты на огромной кровати среди шелковых подушек возлежала дородная бледная дама – увидев невестку, она нахмурилась и недовольно проворчала: – Что ты так долго? Может, мне плохо тут, – и, не дожидаясь ответа, продолжила: – Стакан воды мне налей. И скоро там ужин будет готов? Лика молча прошла к журнальному столику, налила воды из изящного хрустального кувшина и поставила на прикроватную тумбочку. – В руки дать сложно? – прошипела женщина и потянулась за стаканом. – Ужин, спрашиваю, скоро? – Катя уже готовит, – коротко ответила девушка. – Ты ей передала, что я говорила? – Да. Еще что-то надо? – Надо, – прищурилась та. – Купи мне еще книжек, только не эти дешевые романы, а что-то стоящее. Классику, хотя бы. Или детективы, только не эту вот ерунду, – женщина махнула рукой на книгу в ярко-желтой обложке, валявшуюся на кровати, и тут же смахнула ее на пол. – Если вкуса нет, так спроси у продавцов. Может, конечно, и у них с этим не всё в порядке, да только наверняка лучше, чем у тебя. – Хорошо, – поджала губы Лика. – Что-то еще? – Персиков купи, только зрелых, а не зеленых, как в прошлый раз. И унеси эту макулатуру с глаз моих долой – я лучше телевизор посмотрю. – Уборкой у нас Катя занимается, – зло ответила девушка. – За продуктами, кстати, тоже она ходит. – Значит передай ей! – повысила голос женщина и тут же схватилась за грудь. – Змея! Смерти моей ждешь, да? Лика молча, лишь бы не смотреть старухе в глаза, уставилась на ее ожерелье: тусклые синие камни, переплетенные с черными птичьими перьями. Странная штука и, похоже, дешевая, но после смерти сына карга с ней никогда не расставалась. – Сына моего в могилу свела, – продолжала сипло причитать Алла Витальевна, – выблядка родила! Проститутка! Сашеньке еще жить да жить было! В каких муках я его рожала в сорок-то лет! Всю жизнь хотела детей иметь, уже отчаялась почти, да вот судьба подарила на склоне лет, а потом ты, тварь, забрала его! – ее голос сорвался, и женщина заплакала, продолжая тихо говорить сквозь слезы: – И даже ребеночка не оставил он, никакого следа не оставил в своей жизни. Кому теперь всё достанется? Тебе и твоему щенку – чужим людям! А ведь и не знает никто – срам какой! Не стала я рассказывать, стыдиться только потом перед людьми, так и что? Никакой благодарности с твоей стороны! Все думают – хорошая жена была у Сашеньки, сына ему родила, за свекровью ухаживает, а на самом деле? Тварь ты, тварь! Лика постояла еще минуту, после чего направилась к двери. – Чтоб вы сдохли! – в сердцах крикнула ей вслед Алла Витальевна. – Ты и Данил твой ублюдочный! – И вам того же! – пробормотала Лика, но пожилая женщина услышала ее и зашлась в хриплом смехе: – На твоем месте, милая, я бы желала мне очень долгих лет жизни! Потому что ты будешь горько-горько жалеть обо всем после того, как я умру! Очень горько! В слезах своих захлебнешься! Старуха не унималась, и Лика просто вышла в коридор, закрыв за собой дверь. Девушка облокотилась о стену, слушая глухие крики, доносившиеся из спальни, вздохнула и начала спускаться вниз – надо было передать Кате указания хозяйки дома. *** Скорее всего, ворона будет искать нас на шоссе – по крайней мере, в последние пару раз именно так и происходило, – и я сворачиваю на первую попавшуюся более-менее сносную дорогу, чтобы избавиться от преследователя. Только на время, разумеется. Данил снова смотрит в окно, еще с некоторым страхом, а меня в данный момент, кроме этой адской твари, заботит то, где мы будем ночевать. Машина – слишком ненадежное место, к тому же, нужны люди. Обязательно нужно, чтобы недалеко были люди, которые смогут прийти на помощь, когда услышат шум и крики – это не раз спасало нам жизнь. Приходится остановиться: вокруг сплошные ели, а дорога слишком раздолбанная, чтобы надеяться на авось – она может привести в какую-нибудь оставленную десять лет назад деревню. Я торможу, и сын смотрит на меня с неприкрытой тревогой: – Мам! Но она рядом! – Мы очень быстро, милый. Мама должна понять, куда ехать дальше. Тебе надо в туалет? Данил мотает головой и добавляет: – Но я хочу кушать. – На, возьми, – я достаю с заднего сиденья пакет с уральскими гамбургерами и протягиваю ему. Пока сын ест, я пытаюсь сориентироваться, одновременно используя навигатор и бумажную карту из бардачка. Кажется, недалеко есть какой-то крупный поселок. Население – двенадцать тысяч человек… Дыра, конечно, еще какая дыра, особенно по моим меркам коренной москвички, но сейчас и такая дыра казалась манной небесной – уж гостиница там должна быть. Кроме того, поселок находится в стороне от шоссе, по которому мы ехали, что тоже неплохо. – Скоро остановимся на ночевку, солнышко, – улыбаюсь я сыну и, задав нужный пункт назначения, завожу машину. Тот улыбается в ответ. В гостиницу мы попадаем только часам к восьми: номер, пожалуй, дороговат для подобного класса заведений, но зато опрятный. Интересно, кто останавливается в таких вот гостиницах, находящихся в самой глуши? Командировочные? Туристы? Не представляю, что здесь делать как первым, так и вторым. Отправляю Данила в душ, потом иду сама: пока я моюсь, мальчик сидит на унитазе со скучающим видом – слишком опасно оставлять его одного в комнате. Потом я расстилаю кровать, мы ложимся – долгая поездка утомила нас обоих, так что мы быстро засыпаем. Во сне я иду по Москве, Данил рядом – прекрасные, счастливые мгновения. Мы смеемся и шагаем по широкой улице, а прохожие улыбаются нам вслед. Пожилой мужчина, постукивая тростью, приветственно снимает шляпу. Он проходит мимо, но стук трости почему-то становится всё громче и громче, заставляя мое сердце вздрагивать. Я в испуге просыпаюсь – но стук не проходит: звенящие звуки раздаются по комнате, а за окном виднеется большая черная тень. Ворона! – Данил! – кричу я, одной рукой расталкивая его, а другой нашаривая кнопку, включающую лампу на прикроватной тумбочке. – Данил, вставай! Мальчик сонно открывает глаза, не понимая, что происходит, и в этот момент раздается звон бьющегося стекла – тварь пробилась в комнату. – Данил! Услышав мой вопль, мальчик кубарем скатывается с кровати и бежит к двери, а птица еще раз ударяет крепким клювом о стекло, пробивая достаточную для прохода дыру, и врывается в комнату. Я начинаю истошно визжать, закрывая одной рукой лицо, а другой пытаясь нащупать что-нибудь тяжелое, но, как назло, ничего не попадается. Ворона, хрипло каркнув, пикирует ко мне и со всего размаху вонзает клюв в мою ладонь. Я кричу, не переставая, и, запутавшись в простыне, падаю на пол, к счастью, на живот, одновременно слыша хлопок входной двери – Данил убежал. Внезапно я ощущаю острую боль в спине – чертова птица со всей силы ударила меня чуть повыше поясницы, – однако это дает мне время, чтобы, опершись на руки, вскочить и добежать до своей сумки. Тварь не отстает от меня: словно таран, она врезается в плечи, снова пытаясь достать до моего лица, – но я уже нащупала свой верный баллончик. Направляю его на птицу, но та вдруг ловко пикирует и клюет меня в костяшки пальцев – от резкой боли я роняю оружие, и ворона, торжествующе каркая, снова продолжает атаковать меня. От бессилия и ненависти я издаю такой громкий вопль, что его, наверное, слышит весь поселок, и начинаю беспорядочно размахивать сумкой. Как ни странно, это помогает – один из ударов приходится по птице, и та на секунду ошеломленно опускается на пол, но этого времени мне вполне хватает: я падаю на нее, прижимая к груди, словно какого-то демонического ребенка. Тварь клюется, царапается и ожесточенно бьет крыльями, но я все сильнее сдавливаю ее – уже слышу, как хрустят ее маленькие косточки. Наконец, биение затихает, но я не отпускаю ее, еще сжимая в смертельных объятиях. Когда Данил возвращается в комнату с запыхавшейся администраторшей, я лежу на полу и рыдаю, всё еще с вороной под грудью. Женщина подозрительно смотрит на меня, а я медленно сажусь и, всхлипывая, показываю на дыру в окне и произношу: – Эта птица… ворвалась к нам. Работница гостиницы медленно подходит к трупу вороны и брезгливо трогает кончиком туфли: – Мертвая уже… Может, бешеная была? – предполагает она. – Вам бы врачу показаться. *** В Зяблики мы прибываем уже после полудня. Успели бы и раньше, но рана на руке сильно кровит, так что пришлось останавливаться три раза: сначала, чтобы купить бинт и средство для дезинфекции, еще дважды – чтобы перевязать след от ночного нападения твари. Деревня небольшая: домов пятнадцать на главной улице, еще пара десятков разбросаны по округе. У одного из них сидит бабуля лет восьмидесяти, и я, подъехав к ней, спрашиваю: – Здравствуйте! У вас тут ведунья живет, Марией зовут. Не подскажете, как доехать? – Живет, а как же, – без тени улыбки произносит старуха. – Последний дом слева по улице. – Спасибо, – благодарю я, и бабуля важно кивает мне головой, как будто я только что получила аудиенцию у мэра города. Указанное жилище ничем не отличается от остальных, разве что домик немного аккуратнее, а огород ухожен и полностью чист от сорняков. У калитки, словно поджидая нас, стоит высокая седая женщина в длинном красно-белом платье. Я останавливаюсь и выхожу из машины, Данил тоже порывается последовать за мной, но я останавливаю мальчика и прошу посидеть в автомобиле – наверное, ему лучше не слышать нашего разговора. А пожилая женщина молча смотрит на всё это со стороны, не проронив ни слова. – Здравствуйте, – приветствую я ее. – День добрый. – Я приехала сюда из Москвы, – начинаю я. – Мне вас посоветовала… – Зря приехали, – резко перебивает меня она. – Я не могу помочь вам. – Как это? – удивляюсь я, надеясь, что старуха просто набивает себе цену. – Мне сказали, что вы поможете. – Значит, неправильно сказали. Уезжайте, – женщина делает шаг назад и начинает закрывать калитку, но я подбегаю к ней и, вцепившись в железные прутья, начинаю умолять: – Послушайте, я в отчаянии. Мы в отчаянии – со мной маленький сын, ему всего шесть. Нас преследует эта ужасная тварь, ворона, хочет убить нас! Пожалуйста, помогите! Не за себя прошу – не дайте хотя бы мальчику умереть! – Я не могу вам помочь, – упорствует старуха. – Уходите. – У меня есть деньги – мне в наследство досталось! Я готова заплатить вам сколько угодно? Хотите квартиру в Москве? У меня их три – выберите любую! Или дом за городом, огромный коттедж, он сейчас как раз пустует. Там лес рядом, река, природа! Пожалуйста, помогите! Я пол-России объездила, но всё впустую! Мой Данил – он же совсем еще ребенок, что за жизнь у него теперь! На мои глаза наворачиваются слезы, и я чувствую, что вот-вот разревусь. – Вы не понимаете, – немного смягчается ведунья. – Я всегда помогаю, если могу, и деньги здесь ни при чем. Но то, что происходит с вами, – это наказание за ваши прегрешения. Такое наказание, которое нельзя отвратить. Вам никто не в силах помочь. – Неужели нет никакого способа? – Нет, – старуха закрывает калитку и разворачивается к дому. – Возмездие не остановить, раньше надо было думать. – Вернитесь! Вернитесь! Помогите мне! – кричу я, но женщина скрывается внутри. – Старая сука! Не выдержав, я прислоняюсь к ограде и начинаю реветь навзрыд. *** Мы останавливаемся на довольно дорогой и большой турбазе в пригороде областного центра: ночевать пришлось в машине, где я почти не спала, опасаясь очередного нападения, и очень хочется комфорта. Народу здесь хоть отбавляй, а на большой поляне около столовой сооружают торговые палатки. – Что у вас здесь происходит? – спрашиваю я у администратора. – День города же, – говорит он так, словно все, в том числе и приезжие, должны быть в курсе такого праздника. День города – это хорошо, значит, будет полно людей. Надо съездить с сыном на какие-нибудь карусели или в кино – хоть немного отвлечься, – что, собственно, я и делаю: бросив вещи в домике (я попросила как можно ближе к административному корпусу), мы укатываем в город. В центре многолюдно, и уже перекрыто движение. Воспользовавшись интернетом, я нахожу парк развлечений, где покупаю сыну билеты на все аттракционы, которые только подходят ему по возрасту. Он машет мне рукой с цепочной карусели, а я улыбаюсь ему, потом опускаю глаза на две порции мороженого у меня в руках, и мне хочется плакать. В голове вертятся слова старухи: «Возмездие неотвратимо», но разве можно уравновесить измену и жизнь ребенка? Что такого я сделала, чтобы заслужить это? Нет, наказание слишком жестокое, слишком… И что теперь делать? Возвращаться в Москву? Да, пожалуй, можно попробовать поставить в квартире частые решетки на окна и ударопрочные стекла, оставить Данила на домашнем обучении. Сдавать квартиры и коттедж, хотя нет, коттедж придется продать – слишком дорогое содержание. В любом случае, денег должно хватить, чтобы можно было не перебиваться с хлеба на воду, тем более есть еще золото, драгоценности, акции, да просто денежные счета… Проблема в другом: вздрагивать каждый раз, когда даже просто выходишь на лестничную площадку. Тем более, ворона быстрее находит нас, когда мы на одном месте… Сын уже бежит ко мне – карусель остановилась, и мы идем к другому аттракциону, а я абсолютно не знаю, что делать дальше. *** Вернувшись из города, мы ужинаем в столовой и идем к себе. Сын сразу же бежит в ванную, а я медленно опускаюсь на кровать и снова погружаюсь в тяжелые думы, пока в соседней комнате не раздается тихий шум. Я прислушиваюсь – вдруг показалось? – но шорох повторяется, и я, зажав в руках всё тот же баллончик и складной нож, купленный сегодня в одной из палаток в качестве какого-никакого, но запасного оружия, медленно иду туда. В ванной слышен шум воды – значит это не Данил. Остается слабая надежда, что это просто белка, забравшаяся в домик в поисках еды. Я осторожно открываю дверь, на ходу вспоминая, что совсем забыла проверить, закрыты ли в этой комнате окна. На первый взгляд ничего подозрительного не нахожу – это вторая спальня. Окно действительно приоткрыто – видимо, проветривали после предыдущих жильцов, – и я быстро направляюсь к нему, чтобы захлопнуть, после чего так же быстро разворачиваюсь – но ничего подозрительного не замечаю: кровать, шкаф, тумбочка. Может быть, действительно показалось? Я делаю шаг к выходу, и тут шум повторяется: прямо надо мной я отчетливо слышу скрежет когтей по металлу. Я поднимаю голову вверх – на гардине сидит она. Ворона. Огромная серо-черная тварь косится на меня, словно удав на кролика, смакует момент перед нападением. Я кричу, что есть мочи: – Данил! Данил, беги отсюда! – и сама устремляюсь к двери, но птица пикирует на мою голову. Я чувствую ее омерзительные лапы в своих волосах, и оттого начинаю визжать. Размахиваю руками, но тварь снова отточенным движением долбит меня по костяшкам пальцев, и баллончик падает на пол, подводя меня второй раз подряд. Что ж, остается еще нож, и я начинаю размахивать им, но в итоге задеваю только кожу на голове, а ворона с довольным карканьем взлетает и тут же падает вниз, врезаясь острым клювом в плечо. Я ударяюсь о стену, надеясь прижать монстра, однако птица успевает улизнуть, после чего клюет меня в затылок. Я чувствую теплую струйку крови, струящуюся по волосам, и снова делаю выпад ножом – но лезвие рассекает только воздух. – Мама? – в дверях появляется мокрый Данил, одетый в одни лишь трусики, и я кричу ему: – Беги! Беги скорее! Он тут же слушается меня, но ворона вдруг меняет свою обычную тактику, и, словно камень, со всего размаху врубается в его спину. Ребенок, не выдержав, падает, задевая головой и плечами так некстати стоявший рядом деревянный стул. – Данил! Я бегу к нему, но ворона, словно фурия, перекрывает мне дорогу, пытаясь добраться до моего лица: птица ожесточенно молотит крыльями и клювом по моим рукам, которыми я закрываюсь от нее. Снова пытаюсь ударить чудовище ножом, но в результате теряю и его, роняя после очередной яростной атаки. Я пытаюсь рассмотреть, что случилось с Данилом, и тварь, воспользовавшись моментом, впивается мне в левый глаз. Волна острой боли заливает всё лицо, я дико ору, и мой вопль сливается с шумом фейерверков, которые начали пускать за окном. Неужели никто не услышит нас? – Данил! – изо всех сил кричу я. – Данил, поднимайся! Беги! Кровь течет по моей скуле и, кажется, уже капает на пол, но мне всё равно – я наконец-то вижу, что сын в сознании, и уже поднимается на ноги. – Беги, беги, сынок! – я на миг забываю об осторожности, и вторая волна боли окутывает меня. Тварь выклевала мне глаза – теперь я ничего не вижу, вокруг лишь тьма и боль, а сын где-то рядом кричит и пытается отбиться от этой твари. Я делаю выпад в сторону шума и задеваю перья вороны, после чего ощущаю сильный клевок, но мне уже всё равно – я пытаюсь схватить птицу, а сын кричит всё сильнее – так могут кричать только от невыносимой боли, – и я размахиваю руками, которые ловят лишь пустоту. Иногда я ощущаю дуновение от крыльев монстра, но и только. Вдруг крики прекращаются, и в этот же момент мои пальцы ловят что-то гладкое, и я понимаю – это Данил. – Сынок! Данил! – я ощупываю его, но тот не двигается, и мои кровавые слезы смешиваются с его кровью, которую я чувствую на теле мальчика. Мой мозг не в силах поверить в смерть самого родного для меня человека, и я продолжаю звать его, тормошу сына, но он не отвечает, а за собой я слышу торжествующее карканье. – Будь ты проклята, тварь! – кричу я изо всех сил, и тут же слышу звук крыльев, смешивающийся с залпами салютов за окном. Последнее, что я чувствую – это сильный удар в висок и очередную волну боли, которая, к счастью, продолжается недолго: жизнь покидает меня, и я падаю на пол, всё еще держа в руках тело сына. – Будь ты проклята, – шепчу я из последних сил. – Будь ты проклята, Алла… Организм отказывается служить мне, а тьма становится гуще, проникает внутрь, и я растворяюсь в чернильной мгле, в последний раз слыша уже еле различимое карканье. *** – Проходите, пожалуйста. Лидия посторонилась, пропуская в дом полную, богато одетую пожилую женщину, увешанную драгоценностями. Гостья казалась ей смутно знакомой, но вспомнить ее она не смогла. Они сели за небольшой столик в гостиной, где Лидия обычно принимала клиентов, и женщина сказала: – Меня зовут Алла Витальевна. Наверное, вы уже забыли меня – я обращалась к вам почти двадцать лет тому назад. Мы с мужем всё никак не могли завести детей, и вы единственная помогли нам. – Кажется, припоминаю. Ваш супруг случайно не владелец какой-то кондитерской компании? – Да, именно! – улыбнулась гостья. – И хочу сказать, что теперь она уже одна из крупнейших в России, так что недостатка в деньгах мы не испытываем. К сожалению, муж погиб в прошлом году от сердечного приступа, но я пристально слежу за нашим бизнесом. – Соболезную… – Спасибо, но… – Алла Витальевна махнула рукой, словно смерть мужа не стоила дальнейших обсуждений, – я пришла сюда не за этим. У меня растет сын, единственный мой родственник. Родила я его поздно, и кто знает, доживу ли хотя бы до того момента, когда он закончит институт. У меня тоже сердце шалит… – Все мы не вечны, Алла Витальевна, – заметила Лидия. – Это верно, но я вовсе не бессмертия или излечения от болезней пришла просить. Я знаю, вы очень хороший специалист в своем деле, профессиональная ведьма, если позволите себя так назвать. Ведьма, конечно, только в прямом смысле, без всякого негативного оттенка, не подумайте. Так вот, чем дальше, тем всё больше сердце за сына ноет – останется он один-одинешенек в этом мире, пусть и с деньгами, так тут не угадаешь: деньги тоже могут на кривую дорожку привести. Скажите, милая, есть ли какой-то способ охранять его своей любовью и заботой и после моей смерти? Следить, чтобы не оступился. Ведь если есть загробная жизнь, будет она мне только в тягость, если не узнаю, как там Сашенька. Уже сейчас всё чаще думаю, как он без меня проживет, сердце так и ноет. – Знаете, – Лидия встала с места и прошла к шкафу, откуда вынула небольшую шкатулку, – некоторые народы верят, что наша душа после смерти становится птицей. Когда я была еще юной, послали меня после института в Сибирь, в такую глушь, что и вспомнить страшно. Но нет худа без добра: тамошние коренные жители очень многому меня научили. Говорят, – она поставила шкатулку на стол, – если при жизни исполнить один ритуал, можно после смерти, превратившись в птицу, наблюдать за своими родными, опекать их, как ангел-хранитель. Сейчас я расскажу, что делать, – Лидия открыла шкатулку, наполненную ярко-синими камнями и светло-серыми птичьими перьями. Через полчаса она надела на шею Аллы Витальевны ожерелье. – Носите его как можно чаще, хотя бы на ночь надевайте, иначе ничего не получится. А эти перья покажут, в какого духа вы превратитесь: чем больше будете испытывать любви и нежности, тем перья будут белее, чем больше ненависти и горя – тем чернее, и дух станет очень мстительным и злобным. Но, думаю, вам это не грозит. Знаете, – улыбнулась Лидия, – мне кажется, вы очень хорошая и любящая мать. Я уверена, вы используете этот дар мудро. – Спасибо, дорогая, – улыбнулась Алла Витальевна и достала из сумочки увесистую стопку купюр. – Возьмите, вы заслужили, – женщина провела пальцами по ожерелью. – Я всегда знала, что настоящая материнская любовь сильнее смерти. Будьте уверены, я распоряжусь этим с умом.