Щит во тьме

Когда заря вновь начала цепляться за кромку горизонта, Робб всё так же сидел в углу своего шатра, опустив лицо, вцепившись пальцами в волосы — ни дать, ни взять маленький мальчик, расстроенный и потерянный. Он и ощущал себя им, нет, он и был им, но не испытывал ни намёка на стыд, потому что не чувствовал почти ничего; и как чёрный являл собой отсутствие всякого цвета, отсутствие чувств казалось огромной сосущей дырой в груди. Робб пытался заставить себя не чувствовать, потому что так легче будет казнить Джона. Убить его собственными руками после того, как он сохранил ему жизнь. Законы, предрекающие смерть любому беглецу, прервавшему свой дозор, исполнялись веками. Задумался ли хоть раз палач о причинах, толкнувших его на этот шаг? Задумался ли его отец хотя бы на миг? Это слишком непохоже на тебя, Джон, — поступать так безрассудно. Ведь он же знал, знал, что это непременно случится, узнай его хоть кто-нибудь, — думал Робб, щурясь от дыма, медленно клубящегося возле очага. Старк попытался растопить его как можно жарче, будто это могло согреть холодеющие руки Джона. Он сам время от времени подбрасывал туда дров, не поручая эту работу кому-то другому, потому что любой оказался бы лишним рядом с ними этой ночью. Даже Кейтилин отправилась ночевать к своему брату Эдмару, и только несколько стражников почти незаметными тенями маячили у входа. Защищали своего короля. Защищал ли Джон его как своего короля, или как своего брата и больше, чем брата? Становилось душно, и по виску Робба стекла очередная капля пота. Морщась от боли в затёкших ногах, он подполз на коленях к Джону и склонился ниже над ним, улавливая едва заметное дыхание. Несколько часов назад тот перестал стонать и даже не дрожал больше, несмотря на то, что тело его казалось ледяным, когда Робб прикасался к нему. Джон Сноу, несмотря на свою фамилию, всегда имел тёплые ладони — такие, что его младшие братья и сёстры, особенно Бран и Арья, не раз и не два просили его согреть их руки, когда они в очередной раз задерживались на прогулке. Робб тогда так явно и так комично ревновал, а Джон только улыбался едва заметно и обещал согреть его потом. Старк поднёс его пальцы к губам, целуя костяшки. Ещё немного — и он станет холоднее снега. Помедлив, Робб свернулся рядом, обхватывая обеими руками Джона за шею, прижимаясь лбом к его лбу, желая поделиться своим теплом, и не только им — всем, всем, что имел. Он так скучал по знакомым изгибам тела, но не мог привыкнуть к тому, что они никак не откликались на его прикосновения. Робб закрыл глаза, вспоминая, как Джон каждый раз судорожно вздыхал, когда он проводил кончиками пальцев по его ключицам, как подавался вперёд, едва он обхватывал его лопатки, чтобы быть ещё ближе. Быть ближе — это всё, чего они хотели, но даже этого оказалось слишком много. Робб всегда упрекал Джона за то, что тот всячески пытался скрыть их встречи, словно стыдясь этой противоестественной тяги. Он навсегда, должно быть, запомнил один их короткий разговор, состоявшийся на заднем дворе, куда он вытащил его за руку после какого-то праздничного застолья. Робб тогда изрядно выпил, словно похваляясь перед кем-то, и, схватив сводного брата за запястья, принялся целовать почти ожесточённо, но Джон, обычно так легко уступающий ему, на этот раз не поддался, вырвался из хватки. Отступив на пару шагов, он смотрел на него почти осуждающе, но был при этом так хорош, раскрасневшийся, взволнованный, что Робб едва удержался от того, чтобы снова не заключить его в далеко не невинные объятия, но удержался тем не менее — потому что Джон тоже умел быть властным – он, принц севера, с детства готовившийся к принятию власти, легко умел распознать её, власть не внешнюю, а внутреннюю, и ею брат обладал в не меньшей степени, чем он сам. И, конечно, он просто не мог и не хотел делать что-то против его воли. Но всё же он был настолько раздосадован этой внезапной переменой, что не сдержался и закричал в негодовании: «Нет такого закона, который запрещал бы любить, Джон!» А Сноу только покачал головой: «Есть, Робб». И добавил прежде, чем тот окончательно опешил и рассердился: «Но я всё равно люблю». Джон остался верен ему. Что мог Робб дать ему в обмен? Быструю и не слишком мучительную смерть? Дотянувшись губами до его уха, он прошептал: — Я обещаю, Джон, — и тут же осёкся, потому что сам не знал, что хотел сказать. В то время, как брат доказал свою преданность делом, у него самого не нашлось даже слов. — Я обещаю всё, что ты захочешь. Когда солнце окончательно встало, его мать зашла пожелать доброго утра. Она всегда делала это, но сегодня Робб чувствовал, что она пришла совсем с другой целью. Инстинктивно он загородил Джона, словно боясь, что она могла нанести ему какой-то вред. И она могла. — Робб, — начала она почти ласково, и всё его существо разом воспротивилось этому мягкому тону, совершенно неподходящему словам, — вчера ты был опечален и устал, но я надеюсь, что наш разговор остался у тебя в памяти. Он всегда любопытствовал: а догадывалась ли его мать о том, что происходило между старшими сыновьями Эддарда Старка? Теперь он мог ответить почти точно: знала, не могла не знать. Только ли потому она не терпела Джона, что он был внебрачным сыном её мужа? И Робб, всегда искренне и нежно любивший её, вдруг почувствовал холодность, граничившую почти со злостью — за предвзятость, за это упорное желание избавиться от бастарда. Из какого-то противоречия, настойчивого и почти болезненного желания открыться вопреки приличиям и правилам, он положил подбородок Джону на макушку, погладил ладонью по щеке. Кейтилин оставалась бесстрастной. — Ты предпочитаешь, чтобы я убил его прямо сейчас, или желаешь подождать, пока он очнётся, чтобы посмотреть мне в лицо перед смертью? — спросил он; его голос подрагивал от напряжения. — Моего желания здесь нет; есть закон, который писан для всех. Лжёшь! — едва не закричал Робб. — Ты ведь хочешь этого, не так ли? Не лги мне, матушка, признайся, что хочешь. Всегда хотела. Пусть Кейтилин Талли не была урождённой Старк, но порой она казалась настоящей волчицей, готовой слепо защищать своих детёнышей до последней капли крови от всех, кто казался ей врагом. — Мне больно знать, что ты думаешь обо мне так, Робб, — продолжила она, и тот устыдился своей гневной вспышки. — Ты правда считаешь, что я готова убить его даже во сне? У Джона будет шанс высказаться в свою защиту. — Не думаю, что это возможно, миледи, — Робб не заметил даже, как лекарь прошёл в шатёр и опустился рядом с Джоном, меряя тому пульс. — Девять шансов из десяти, что он не доживёт и до вечера. Старк шатнулся в сторону, волоча за собой брата, чтобы тот не смел к нему прикасаться. — Я собиралась не только о нём поговорить, — сказала Кейтилин прежде, чем уйти. — Робб, ты должен сегодня за обедом поприветствовать войско, которое славно сражалось и заслужило хвалебных слов от своего короля. Поприветствовать войско! Откуда найдутся силы у него улыбаться и смеяться вместе со всеми, шутить и подбадривать, когда Джону, по всей видимости, недолго осталось жить? Робб всхлипнул — уродливый, жалкий звук, которого он не издавал уже очень, очень давно — и заплакал, мелко сотрясаясь и вытирая слёзы об одеяло Джона. Он, должно быть, умрёт, пока я буду на пиру, — пронзила его ещё одна мысль, совсем уж чудовищная. — Но я не могу не пойти. Мать была права. Много славных бойцов погибло вчера, много других судеб разрушено во имя Робба Старка, названного короля севера, и он не может оставить своих людей, он должен дать им утешение и надежду. Он поцеловал Джона в лоб и приказал принести себе мантию. Да, этим вечером он поднимет кубок и будет улыбаться. Он будет хвалить своих рыцарей, раздавать жалование и строить планы. Он будет опорой для своего народа в то время, как его собственная опора вся изошла трещинами и собиралась вот-вот рухнуть. Он будет стряхивать слёзы в вино и следом пить его до дна, потому что Джон всегда хотел, чтобы Робб стал хорошим правителем. Ты будешь лучшим королём, Робб, самым лучшим из всех, что я знаю. Для меня будет честью стать твоим подданным. Так сказал он однажды. Всего лишь однажды, но Джон никогда не бросал слов на ветер, и однажды для него значило раз и навсегда.