Щит во тьме

Джон бежал по снегу, с лёгкостью перепрыгивал через сугробы, то и дело останавливаясь и опуская морду. Едва заметный запах, почти неуловимый, всё ещё сохранялся, истончаясь с каждой секундой, готовясь исчезнуть навсегда. И Джон бежал ещё быстрее, стелясь по земле белоснежной тенью, прижимая уши к голове, чтобы защитить их от холодного ветра; его поджарые бока ходили ходуном от частого дыхания. Но остановиться было нельзя, потому что любая, даже самая короткая заминка — и он останется один, без надежды на встречу. С неба падали густые хлопья, и Джон едва заметно оскалил зубы в злости; старый и потому ненадёжный след всё-таки оборвался, и он закрутился на месте, беспомощно оглядываясь, не в силах выбрать нужное направление, в то время как метель усиливалась. Но тут, с треском ломая сучья, на поляну выскочил ещё один волк, приветственно зарычал и уже медленно, почти степенно направился к Джону, который устало ткнулся своим носом в его. Фыркнув и выдохнув ему в морду облачко пара, брат слизнул языком у него с шеи налипшие льдинки. Вдвоём они взбежали на пригорок — туда, где деревья расступались. Его свирепый серый брат носился вокруг, то приближаясь, то удаляясь на почтительное расстояние. В конце концов, он наскочил на Джона с разбега, едва не сбив с ног, и тут же, словно извиняясь, нежно куснул шерсть на плече. Но Джон продолжал стоять на месте и только наблюдал за действиями брата, не разделяя его игривого настроения. Им вдруг овладела неясная тоска, у которой нет причины, а значит, нет и облегчения. Спасенье от неё было лишь одно. Джон уселся на задние лапы и запрокинул голову. Из горла у него вырвался свистящий, хриплый, булькающий звук; он прорывался откуда-то изнутри и вдруг резко набрал силу, превращаясь в настоящий вой, высокий и протяжный. Белый волк подал голос первый раз в жизни. Его брат замер, заслышав этот звук, шерсть у него на загривке встала дыбом. Медленно, очень медленно он приблизился к Джону, заскулил жалобно, будто умоляя остановиться, а потом, словно не в силах удержаться, завыл тоже. Чуть позже их вой оборвался, прокатился над лесом последним эхом, а потом Джон вскочил и так же молча, как и раньше, спрятал морду у брата на спине, постоял так немного и опрометью бросился по своим собственным следам назад. Белый волк возвращался туда, откуда пришёл, и серый продолжил свой путь.

***

Волчьи сны, которые он проводил в теле Призрака, были пока ещё непривычными Джону, но повторялись с завидной регулярностью. Каждый раз из них было всё труднее возвращаться, и Сноу, начавший уже потихоньку просыпаться, никак не мог отпустить последние мгновения этого странного видения. Он словно заблудился в той метели, сбился с пути, провалился с головой в сугроб, но вот снежная мгла окончательно рассеялась. Вместе с тем приходила боль; постепенно усиливаясь, она становилась немилосердной. В грудь будто что-то вгрызалось, чавкая и откусывая плоть кусок за куском; Джон глухо застонал и попытался выдернуть из себя то, что калечило, но его пальцы ничего не нашли, а боль становилась только хуже. Что-то невидимое покинуло его тело, но оставило после себя корни. Джону вдруг невыносимо захотелось избавиться от них и, морщась от отвращения, он уже приготовился выдрать их из свежей раны, но кто-то удержал его руку. — Прекрати, Джон, пожалуйста, перестань, ты сделаешь хуже. Этот голос он тоже слышал во сне. Во многих своих снах. Джон хотел повернуть голову в сторону звука, но волчий сон опять начал накатывать на него, как прилив; и он снова почувствовал во рту клыки вместо зубов, а посмотрев вниз, обнаружил под собой отпечатки волчьих лап на снегу. Но он уже не был белым лютоволком, он был Джоном Сноу, и он отчаянно хотел вернуться. Он никогда ещё не возвращался в сон после того, как вышел из него, и это пугало с каждой минутой всё сильнее; он забился, тщетно пытаясь найти выход, а голос продолжал звать сквозь окружившую его пелену. И холод исчез, сменившись вдруг ужасной жарой. Было так горячо, что лёгкие обжигало при каждом вдохе. Джон попытался открыть глаза, но их застилал пот. Он хотел поднять руку, чтобы отереть лицо, но та перестала слушаться, а потом кто-то, угадав его желание, откинул с лица вымокшие насквозь пряди. Щеки коснулось что-то прохладное, мокрое и нестерпимо приятное. — Джон, — его звали всё настойчивее, и пришлось подчиниться. — Здесь, — отозвался он, почти не слыша собственного голоса, но Робб — всё время это был Робб — очевидно, услышал, потому что залился чем-то напоминающим смех и плач одновременно. Ладони Робба зашарили по его телу, расстегнули рубаху. — Рана снова открылась, — обеспокоенно сказал он. — Ты так метался, как будто в сети попал. Но теперь всё, хорошо, ты ведь очнулся, да?.. — Да, — слегка улыбнулся Джон плохо поддающимися губами. Он уже вспомнил, что произошло наяву. Тот сон оказался вещим, но только наполовину. Робб был в порядке. — Мне обещали, что ты умрёшь, а ты очнулся, — повторил Старк с каким-то странным выражением. Сноу прикрыл глаза, позволяя тому поцеловать себя в переносицу, а когда открыл их снова, то увидел во взгляде Робба тоску — такую ощутимую, что можно было руками пощупать. Как у серого волка, который выл на пригорке в лесу. Что-то случилось, что-то было жутким в своей неправильности. — Джон, — снова начал Робб, — я не могу поверить, что ты сбежал ко мне со Стены. Он вдруг понял, какая ошибка произошла, и отчего его брат так явственно мучился. Конечно, это было плохим, вернее сказать, недостойным оправданием, но он должен был воспользоваться им, чтобы не потерять головы. Он должен был остаться с Роббом, потому что он только сейчас понял, что лгал самому себе, когда решил оставаться в тени. Скрываться, прятать лицо при любой возможности и называться чужим именем было тяжело, наблюдать за Роббом — ещё более мучительно. Он хотел прикасаться к нему, хотел говорить с ним. Хотел быть рядом — но бок о бок, а не за углом. — Робб, я не успел дать клятву, — сказал он. Старк чувствовал, как небывалое облегчение почти одурманило его. Джон не давал клятву, он ещё не стал братом Дозора, он свободен от обязательств и имел полное право находиться здесь! Робб засмеялся, и на этот раз его смех больше походил на смех, но он быстро оборвался, когда Джон вздрогнул и прикрыл глаза. Он погладил его по щеке, не зная, что сказать. Что вообще можно сказать человеку, едва не отдавшему за тебя жизнь? — Джон, ты… почему ты… — Всё в порядке, Робб. Я должен был. — Но как ты… — Я видел сон, — голос Джона вдруг зазвучал очень смущённо, почти раздосадовано. Старку ужасно не хотелось обидеть брата, но он всё же не удержался от короткого смешка. — Сон, Джон? Ты? — Сноу только глубоко вздохнул и снова вздрогнул. — У тебя так жарко, Робб, — пробормотал он, словно и не слышав этого восклицания. — Просто ты больше не холодный, как ледышка, — отозвался Робб. Он захотел снова поцеловать его, но тут в шатёр вошла Кейтилин, и, несмотря на то, что она прервала момент, он был ужасно рад её видеть. — Матушка! — закричал он, не сдерживая своей весёлости. — Джон очнулся, и знаешь что? Он не успел принять клятву! Сказав это, он вдруг почувствовал опасение. Неужели его мать настолько ненавидит Джона, что опечалится? — Это очень хорошая новость, Робб, — ответила она, похоже, без фальши и, помедлив немного, поманила его к выходу. — Я хочу у тебя кое-что спросить. Пусть твоим братом пока займётся лекарь — кажется, ему нужно сменить повязки. Он согласно кивнул и вышел не без удовольствия на свежий воздух. — Я думаю, тебе стоит отправить письмо на Стену, — сказала Кейтилин, как только они отошли на достаточное расстояние. — Уточнить, правда ли то, что он сказал про клятву. — Разумеется, правда! — мгновенно возмутился Робб. Джон, может быть, и поступил опрометчиво, но он не лжец! — И всё же пошли, — мягко повторила она. — Что ты собираешься делать с ним теперь? — Я собираюсь оставить его — как брата, друга и советчика, — объявил он, высказывая вслух давнюю свою мечту. Но несмотря на всю её привлекательность, в этой мечте таился какой-то подвох, множество подвохов, но Робб заставил себя не думать о них — хотя бы один день.