Испанские каникулы

Спустя какое-то время вернулись другие участники группы. Кажется, Тилль заставил меня подняться с пола, снял мою мокрую одежду и укутал меня в полотенце. Я бездумно ему подчинялся. Мне не хотелось жить своей жизнью, мне хотелось, чтобы жили за меня. Я был похож на амёбу. Тилль помог мне устроиться в кровати, и я из своей эмоциональной комы постепенно перешёл в состояние тяжёлого сна. Холодный ветер настойчиво залезал под рубашку, сизая перина спрятала небо. Лукас уже ждал меня внизу, крутя ключи от машины на указательном пальце. Чёрный седан за его спиной горделиво поигрывал глянцевыми боками. Сухо поблагодарив нашего гида, я забрал у него ключи, сел в машину и мгновенно завёл мотор. Автомобиль довольно заурчал, готовый к старту. Я резко дал по газам, оставляя позади озадаченного моей грубостью Лукаса. Трасса была абсолютно пустой. Машина плыла по дороге, доставляя мне наслаждение гулом шин и рычанием двигателя. Я сбежал из отеля, чтобы очутиться подальше от всех, особенно от Пауля. Я нуждался в том, чтобы скинуть с себя оковы вчерашнего провала, и мне казалось, что лучше всего для этого подойдут скорость, дорога и одиночество. Может, это было ложным путём для моего духовного исцеления, но сейчас всё это казалось мне единственно верным. Плевать на остальное. Пускай меня увлекают это пасмурное утро и бесконечная лента асфальта. Большего мне и не надо. Стрелка спидометра стремительно двигалась вправо. Сто двадцать. Я открыл нараспашку все окна, предоставляя свободу ветру. Меня оглушило от хлынувшего в уши шума. Сто тридцать. Море, простирающееся слева от дороги, бушевало. Сто сорок. Гудение шин переросло в вибрацию. Сто пятьдесят. Сто шестьдесят. Сто семьдесят. Сто восемьдесят. Сто девяносто. Электроника зашлась истеричным писком, но его почти не было слышно из-за ветра. Красная стрелка в панике забилась в правый нижний угол спидометра. Двести. Я убрал руки с руля и сомкнул их в замок на затылке. Автомобиль чёрной стрелой летел по трассе, выбирая путь на своё усмотрение. Ещё немного – и мы бы взлетели высоко-высоко, разрывая свинцовый занавес неба; далеко, туда, где любовь и счастье бьют ключом – в невиданные материи Вселенной. Я не сразу услышал, что позади меня надрывается клаксон. Я долго пытался не обращать на это внимания, но гудки становились всё чаще и настойчивее. Я раздражённо бросил взгляд в зеркало заднего вида и оторопел: в машине позади меня ехал Тилль. Он ожесточённо жестикулировал, приказывая мне остановиться. Я нажал на педаль газа до упора, Тилль высунулся из окна и заорал во всю мощь своих лёгких: - Шнайдер, тормози! Я его не слушал и продолжал гнать автомобиль дальше. - Шнай, остановись! Впереди дорога резко поворачивала влево, с правой стороны был обрыв. Я бы не сумел войти в поворот на такой большой скорости, поэтому резко дал по тормозам. Раздался душераздирающий визг резины, и машину по инерции понесло вперёд. Я выкрутил руль влево, автомобиль развернуло, но с дороги я не слетел. Переведя дыхание, я обернулся и с ужасом увидел, что Тилль затормозить не успевает. Он начал разворачивать машину, оставляя на асфальте чёрные полосы. Ещё немного – и он влетит в меня. Вокалист напряжённо вцепился в руль, раздался скрежет металла о металл – Тилль задел мою машину багажником, прочерчивая на чёрном покрытии серебристые стрелки. Автомобиль уже практически остановился, но крайнее правое колесо вылетело с дороги и стальную махину начало затягивать в кювет. Тилль газанул, пытаясь потянуть машину вперёд, но второе заднее колесо вхолостую прокручивалось на гравии. Мелкие камушки брызгали во все стороны, машину упорно тащило вниз. Двигатель надрывался, автомобиль выл и рычал, цепляясь за свою жизнь и за жизнь своего водителя. Я выскочил из машины и бросился к Тиллю, не зная, чем ему помочь. Ещё несколько раз надавив на газ, вокалист распахнул дверцу машины и неловко выпрыгнул в сторону. Последний раз утробно рыкнув, автомобиль медленно откатился назад и, царапнув шинами гравий, словно стараясь зацепиться за него, серебряный титан полностью перешёл во власть силы притяжения. Море радостно приняло его в свои объятия. Тилль лежал на земле и тяжело дышал. Он ошарашено смотрел перед собой, до сих пор не в силах до конца осознать произошедшее. Я присел рядом с ним и положил руку ему на плечо. Он вздрогнул, приходя в себя. У меня очень сильно кружилась голова, сознание отторгало всё, что случилось несколько секунд назад, принимая это за страшный сон. Вокалист схватился за меня, пытаясь привести себя в сидячее положение. - Шнайдер, твою ж мать, - с трудом произнёс он и поднял на меня глаза, - ты совсем охренел. Ты нас чуть не убил! Последние слова он уже выкрикивал: шок и эмоции взяли своё. Я опустил голову, не зная, что ему ответить. Оправдываться было бы глупо, извиняться – как-то мелочно. Я отвернулся от Тилля. Вокалист встал, не сразу обретя равновесие. - Зачем ты поехал за мной? – у меня внезапно пропал голос, и слова вырывались с лёгкой хрипотцой. - Я знал, что добром это не кончится, - Тилль подошёл ко мне со спины, и его тяжёлая ладонь легла на моё плечо. – Шнай, это неправильно. Просто всё началось не так. Слова вокалиста лезвием прошлись по начавшей затягиваться ране. - Да ни черта не получится! – злобно выпалил я, сбрасывая с себя руку Тилля. – Я уже всё испортил своей несдержанностью! Тилль молча переждал мою вспышку и, убедившись, что я немного остыл, продолжил: - Он тоже любит тебя. Это было не вопросом, это было обычным предложением. В нём не прозвучало ни одного имени, но мы и так друг друга прекрасно поняли. Тилль уверенно заявил: тоже любит. Наверное, он понимает, что сейчас происходит внутри меня, лучше, чем я сам. Этот человек вёл войну с любовью и одержал победу, поэтому в подобных вопросах я склонен безоговорочно ему доверять. Но мне всё равно было некомфортно от слова «любить». Оно слишком громкое и затасканное мыльными операми. - Я всё испортил своей…любовью. - Любовь никогда и ничего не портит. Она – сила добра. - Добро тоже может убивать. Тилль похлопал себя по карманам. - Чёрт, в машине осталась, - и в ответ на мой вопросительный взгляд, пояснил: - Фляжка с коньяком. Я ведь знал, что всё не так просто. Я всю ночь за тобой наблюдал, ожидая чего-то подобного. Я до последнего надеялся, что тебя отпустит. Не отпустило. Он подошёл ко мне, схватил меня за ворот рубашки и притянул к себе: - Я не позволю тебе что-либо с собой сделать, - он чётко произнёс каждое слово. Я верил ему. По всему моему нутру разлилось болезненно-приятное чувство благодарности, и я крепко обнял Тилля: - Спасибо тебе, дружище. Он похлопал меня по спине: - Держись за меня, я всегда рядом. Поехали-ка домой. Только поведу я. Я кивнул в ответ. Меньше всего в своих руках я сейчас хотел ощущать руль. Тучи становились всё более и более густыми, похожими на тёмно-серых барашков, ветер-пастух сгонял их в одно большое стадо. Воздух был влажным, одежда липла к телу. Мы ехали, слушая радио, Тилль непринуждённо насвистывал в ритм песне. Моя душа успокаивалась, и мне стало невероятно стыдно за своё поведение. Уж не говоря о том, что я чуть не убил Тилля. Любовь – это фабрика по производству глупостей. Что бы там ни говорил Тилль, любовь только прикидывается силой добра, но под белой вуалью скрывается лик дьявола. Злого, жестокого и бессердечного. Мне показалось, что сейчас наиболее удачный момент для неудобных вопросов. - Тилль, можно спросить тебя о личном? - Валяй, - после аварии Тилль был преувеличенно бодр и беззаботен. - Как у вас с Рихардом с девушками? Вокалист хмыкнул: - Ну, случается, что мы трахаемся и с девушками. Но это как-то несерьёзно, одноразово. - А как же ревность? Тилль на минуту задумался и произнёс: - Не знаю. По правде говоря, у меня так и не сформировалось к этому никакого отношения. - Почему? Я ведь знаю, как тебе дорог Рихард, ты же любого за него выпотрошишь! - Рихард любит меня. Я знаю это и верю в это всем сердцем. Хочет развлечений на одну ночь – я не буду ему этого запрещать. Главное, что его любовь только в поцелуях со мной, его любовь спит только со мной и ласки его любви тоже достаются только мне. А то, что имеют от него остальные – это всё мелочное и низменное, пустое и бесчувственное. Смысл мне ревновать его к игрушкам? - Да, наверное, смысла нет, - задумчиво пробормотал я. Как мне хотелось надеяться, что Тилль не заблуждается. Я не скажу, что не доверяю Рихарду, но я не могу знать наверняка. Я стал чувствовать ответственность за Тилля, за его жизнь и душу, которая и так много страдала. Я знаю, что обязан защитить его от новых бед. - Шнай, спасибо тебе, - с невероятной теплотой в голосе произнёс вокалист. Я изумлённо посмотрел на него: - За что? Я ведь чуть не грохнул тебя! - Ты беспокоишься обо мне. Приятно осознавать, что я, старый дурак, ещё кому-то нужен. - Ты чего, Тилль? Но вокалист взглядом пресёк дальнейший разговор. Следующие пара-тройка дней прошли впустую. Я придерживался режима сон-пляж-еда, и, в принципе, меня это устраивало. Тёмный бронзовый загар прочно лёг на мою кожу. Я больше всех остальных одногруппников проводил времени на солнце. Горячие южные лучи вытягивали из меня всю энергию до последнего, и это было как раз тем, что мне необходимо. Сил на что-либо другое не хватало, особенно на копание в себе. Я существовал, прожигая на солнце свою опустевшую жизнь. Вечера проходили в баре. Я чаще всего сидел один, изредка присоединяясь к Тиллю, когда с ним не было Рихарда. Сегодня Рихард был. Я сидел в одиночестве и наслаждался живой музыкой. Пожилой гитарист снова играл здесь. Я был восхищён его игрой, потому что его музыка меня понимала. Казалось, она дышала тем же воздухом, что и я. Мне не требовалось говорить, чтобы быть услышанным. Едва песня закончилась, Тилль с Рихардом вскочили со своих мест и подошли к старому гитаристу. Потолковав с ним пару минут, они залезли на сцену и аккуратно приняли из его рук гитару. Рихард сел на высокий табурет, Тилль подошёл к микрофону. Пару минут посовещавшись, они определились с исполняемой песней, и Тилль тихо запел: - Ich werde in die Tannen gehn… Рихард ласково прижимал к себе гитару, с невероятной осторожностью перебирая струны, Тилль нежно и старательно вёл нить песни. Оба целиком вплетали себя в мелодию. - …dahin wo ich ihn zuletzt gesehn… Мне показалось, что я ослышался: в оригинале поётся «её», а не «его». Я уже подумал, что у меня галлюцинации на почве любви, но нет – Тилль повернулся и многозначительно посмотрел на Рихарда. Нет, скорее, обнял взглядом, или даже поцеловал. Рихард ответил ему сдержанной полуулыбкой, но в его глазах читалось гораздо большее. Нет, мне однозначно не почудилось. Эта песня была обращена только к ним двоим, эти слова – исключительно для Рихарда. Именно в этот момент я до конца осознал силу их любви и поверил в то, что случайные девушки для Рихарда действительно как игрушки. Я залюбовался этими двумя, словно сотканными из одной материи. Я видел перед собой людей с одной душой, с одним сердцем, и это показалось мне восьмым чудом света. Пускай нельзя точно определить, является любовь добром или злом, но отрицать то, что это одно из самых невероятных явлений на свете, невозможно. Магия, феерия, скрытая в двух обычных людях – это так просто и сложно одновременно. Двери бара распахнулись, и внутрь бодрым шагом вошёл Пауль. Увидев, что происходит на сцене, он резко помрачнел, вышел и направился к морю. Так и не поняв, что же он собирается делать, я бросился следом, опасаясь самого худшего. Но он просто сел на песок. Опустился на холодную землю и уставился на чарующе чёрное море. Я ощущал, как трескается его с трудом склеенный внутренний мир. Песня Тилля и Рихарда настигала нас даже здесь, и Пауль возводил в своей душе стену, за которой он мог бы спрятаться от их любви. - Пауль, - тихо позвал его я, но шум моря скрыл звуки моего голоса. Однако гитарист услышал или, может быть, почувствовал моё присутствие и обернулся. Глубокие тёмные глаза беспомощно зацепились за меня взглядом утопающего. Я боялся к нему подойти, но с каждой минутой пучина безответной любви к Рихарду всё сильнее затягивала его. - Извини, Пауль. За ванную, за душ, за… - Тебе не за что передо мной извиняться. За…, - он судорожно сглотнул, - за любовь не извиняются. Его голос, однако, стал чуть увереннее и в нём заиграли тёплые нотки: - Садись, - он похлопал по песку рядом с собой. Я опустился возле него. Теперь мы вдвоём любовались безграничностью моря, сливающегося с небом. Мы будто бы сидели на краю Земли. Из бара до сих пор доносилось: «Ohne dich kann ich nicht sein, ohne dich…» Пауль поморщился: - Когда же они, наконец, перестанут? - Может, хватит? Он внимательно посмотрел на меня. - Шнай, да всё не так уж плохо, как ты думаешь. Просто эта песня мне действительно уже надоела. Я скептически хмыкнул. Пауль вздохнул: - Я знаю, что уже немного переиграл в обиженного, - он приподнял голову и несмело мне улыбнулся. – Мы все немного переигрываем. Откуда в нас такая склонность драматизировать? - Не уходи от ответа, - сухо произнёс я. Гитарист задумчиво потёр подбородок: - Понимаешь, я стал ловить себя на мысли, что моя любовь к Рихарду начала рассеиваться, но я сам не хочу её отпускать. Я вцепился в неё, словно малыш в мамину юбку, хотя всё это вытягивает из меня последние соки. Он набрал в ладонь песка и начал пересыпать его с руки на руку, тем временем продолжая: - Ещё я боюсь одиночества и пустоты. Когда любовь уйдёт, в моей душе образуется столько пустого пространства, что мне становится от этого страшно. А пока во мне теплятся эти чувства, я знаю, что я не один, хотя эта любовь больше обжигает меня, чем греет. Я пытался его понять. И, наверное, в глубине души всё-таки понимал. Но что-то внутри всё равно говорило мне о неправильности его поступков. Ничто не может заставлять его так истязать себя, во имя каких бы это ни было целей это не совершалось. - Зачем такие жертвы? Ты же медленно уничтожаешь себя. - А что будет без этой любви? - Новая жизнь и новая любовь. Всё можно начать сначала. Это не так сложно, как кажется. - Пустая болтология. Я в это не верю. - А ты попробуй. Ты ничего не потеряешь, если начнёшь всё заново. Разве ты не хочешь избавиться от боли? - Да хочу я, хочу! Но, Шнай, я боюсь, что финал снова будет таким же. - Перестань придумывать себе отговорки. Если ты сейчас найдёшь хоть один весомый аргумент в защиту своей позиции, то я тебе больше слова не скажу. Пауль задумался. Но я уже точно знал, что одержал победу в нашем споре. - Ладно, Шнай, твоя взяла, - вяло сказал гитарист. На пару мгновений между нами повисла тишина, затем Пауль произнёс: - Ко мне сегодня подходил Тилль. Извинялся. - И что ты ему ответил? - Ничего. Я сказал, что мне нужно подумать. Мне кажется, он не обязан просить у меня прощения. Я же говорил, что за любовь не извиняются. За любовь нет, а за предательство – да. Но я не стал говорить этого Паулю, чтобы не настраивать его против Тилля. Я всем сердцем хотел, чтобы они помирились. - Крис, у тебя когда-нибудь было с мужчинами? Я вздрогнул. От неожиданности вопроса и от неприятно кольнувшего слух звука своего имени. - Шнай? По пальцам скользнуло почти забытое ощущение худого, но отнюдь не хрупкого тела. - Эй? Крепкие жилистые ноги, стиснувшие мою талию. - Так было или нет? Светлые соломенные волосы в моих руках. - Было. Пауль удивлённо присвистнул: - Я, конечно, не был уверен в твоей абсолютной гетеросексуальности, но и не думал, что ты уже с кеми-то… - Не с кеми-то. С кем-то. Однажды. - Если не секрет, то с кем? Я его знаю? - Знаешь, - немного смутившись, произнёс я. - Ого. Ну же, кто это? Сказать – не сказать? Сказать – не сказать? А что, в конце концов, я теряю? Пауль выжидающе смотрел на меня. Сказать. - Это Флаке. Гитарист шокировано вытаращился на меня: - Что? Когда? - Лет пятнадцать назад. - Пятнадцать лет! И никто об этом не знал, в нашей-то группе?! Как?! И как так получилось? Алкоголь? Я неуверенно пожал плечами: - Не совсем. Точнее, Флаке был пьян, а я выпил всего бутылку пива. - И что вас…сподвигло? Образы из прошлого медленно складывались в памяти в целую картинку. Тонкие руки, настойчиво обвивающие мою шею, жаркий шёпот в ухо, запах перегара, лезущий в мой рот чужой наглый язык. - Это было из любопытства. Не более чем желание познать неизвестное. Сердце взбунтовалось, почувствовав маленькую ложь. - Ааа…, - протянул гитарист. Сердце всё ещё возмущённо гудело, протестуя. Да, не просто любопытство. Может, мимолётная вспышка страсти к другому мужчине. Я только сейчас заметил, что в баре перестала играть музыка. Кажется, Пауль тоже обратил на это внимание. - Так, пойду-ка я, поставлю что-нибудь своё, - протянул он, легко вскочил на ноги и быстрым шагом направился к бару, оставив меня наедине с моими воспоминаниями. Мне врезалось в память, как клавишник сжимал руками мои бёдра, дёргано прогибался в позвоночнике в ритм моим движениям, крепко жмурился, когда кончал. Я помню, как путались мои пальцы в его длинных волосах, как я осторожно придерживал его, когда он был сверху, как любовался его тонким силуэтом, возвышавшимся надо мной, как жадно ловил болезненно-сладкие импульсы. Всё это окутало моё сознание липко-приятной негой. Тогда, пятнадцать лет назад, я считал, что это неправильно, и долгое время всё это хранилось в самых дальних уголках моей памяти под грифом «Совершенно секретно». Потом эти воспоминания поблекли и потерялись во времени. А сейчас они фейерверком взрывались в моей голове, приводя меня в замешательство. Из бара стали доноситься звуки новой песни, и я обернулся. Пауль лёгким бегом направлялся к морю. - Шнай, присоединяйся! – крикнул он мне и ускорился, прямо в одежде на полной скорости забегая в непокорное море. Волны тут же сбили маленького гитариста с ног, и он с головой ушёл под воду. Я усмехнулся, поднялся с песка и последовал примеру Пауля, который уже вынырнул и махал мне рукой, подзывая. Я медленно добрался до гитариста. Маленькие капельки на его лице переливались в лунном свете. Я подался вперёд и слизнул их с его губ. Отстранился и посмотрел ему в глаза. Он боролся с собой, напоминал себе, что должен забыть Рихарда, что как раз сейчас ему предоставляется отличный шанс для этого. И я решил действовать первым: взял его лицо в свои руки, притянул к себе и поцеловал в губы. Пару секунд он не хотел мне поддаваться, но затем все выстроенные им баррикады рухнули, и он с жадностью перехватил инициативу в поцелуе. Я не хотел спешки, поэтому как можно нежнее и медленнее целовал его солёные губы, словно рассчитывая каждое действие. Ему не терпелось зайти дальше, его пальцы метались по пуговицам моей рубашки. Мокрые руки касались моего разгорячённого тела, и по моей коже периодически пробегал рой мурашек. Я крепче прижал его к себе, чтобы ему было неудобно меня раздевать. Мои руки гладили его по спине, играли с волосами на его затылке, его – настырно лезли под резинку моих шортов. Пауль отстранился от меня, стянул с меня рубашку, бросив её куда-то в сторону, и она быстро скрылась под водой. Мелкими поцелуями он проложил дорожку к моему пупку и резко сдёрнул с меня шорты вместе с трусами. Он встал передо мной на колени и взял в рот мой член. Я шумно вздохнул и запрокинул голову назад. Над нами были миллиарды звёзд, и, я уверен, что сейчас они все нам улыбались. В голове пронеслась ехидная мысль о том, что не зря он столько разминал свой язык болтовнёй. Да и не болтовнёй тоже. Сдерживать стоны было практически невозможно, и я тихо поскуливал сквозь сжатые зубы. Мне уже не хотелось, чтобы всё происходило медленно и постепенно. Жадный глоток воздуха – и по всему телу разлилось моё личное море. Ноги слегка подкосились, и я упал рядом с Паулем. Маленький чертёнок улыбался во все свои тридцать два, и на моём лице тоже медленно расползалась улыбка. Я давно не видел его таким и даже не осознавал, как же мне не хватало этих задорных искорок в его глазах. Мы поднялись на ноги, и я, одной рукой придерживая шорты, а другой держа за руку Пауля, направился к берегу. Когда мы уже практически вышли из воды, мощная волна настигла нас и я, запутавшись в спущенных шортах, упал в воду, потянув за собой Пауля. Песок тут же набился куда только можно было, но мы не обращали на это внимания. Я уложил Пауля на спину и начал целовать его, попутно раздевая. Избавившись от всей одежды гитариста, я сполна отблагодарил его за минет. Время, которое мы провели вместе, лежа на песке и наслаждаясь лениво омывающими нас волнами, сосчитать невозможно. Оно такое же бесконечное, как и море, которое ласково заключило нас в свои объятия. Вернувшись домой уже под утро, мы были пьяными, не выпив ни грамма алкоголя. Полуголые, растерявшие половину одежды по пути, все в песке, я и Пауль завалились вдвоём на диван в гостиной и достаточно быстро отбыли в царство Морфея.