Одной тропой

Он давно не чуял её так хорошо — много лет его сестра была для него лишь тенью, мелькающей меж деревьев в чужом далёком лесу. Но теперь она была близко. Не так близко, как его белоснежный тихий брат, но это расстояние теперь почти ничего не значило. А вместе с нею был и его чёрный злой брат, которого он тоже потерял давным-давно; он чуял их запахи среди запахов двуногих волков с железными клыками, среди запахов лошадей, камней и дерева. Он знал, что ему понадобится два или три дня беспрерывного бега, чтобы добраться до них, а потом они снова будут возиться и бороться, как когда-то прежде. Он рванулся к ним, забыв, что вокруг него тоже камни и дерево, а ещё лёд; запахи леса были теперь так далеки, вместо них он чуял только холод и страх. Волк метнулся вперёд, но каменная стена, как и прежде, преградила ему путь. И тогда он задрал голову вверх и горестно, отчаянно взвыл, надеясь, что хотя бы его зов долетит до них. Прислушался, но не было никаких звуков, кроме чьих-то громких шагов за дверью. Он снова взвыл, теперь ещё громче… …вой Лето захлебнулся в его глотке, когда кто-то пнул его сапогом в бок. Открыв глаза, Бран пробормотал, как что-то само собой разумеющееся: — Рикон в Винтерфелле, — и расплылся в глупой улыбке. Только тут он перевёл взгляд на того, кто заставил его вынырнуть из волчьего сна: над ним стоял сутулый конопатый парень и пристально разглядывал его. По тому, как он напрягся и как судорожно сжимал копьё, которым был вооружён, юноша понял, что его тюремщик его боится. Его — безоружного одинокого калеку. Оборотня. Одичалые, населявшие Дубовый Щит оборотней и варгов явно недолюбливали, и дар Брана впервые сыграл с ним злую шутку. Об этом ли предупреждал его Кровавый Ворон, когда просил подумать ещё раз? Но Бран сделал свой выбор, и сделал бы его снова, он почти не жалел о нём, если бы не это досадное заточение. До Винтерфелла теперь оставалось так удивительно мало лиг, до Чёрного Замка, в котором он мог бы получить помощь, — и того меньше, но вот он застрял здесь, под надзором одичалых, и это тогда, когда на Вестерос надвигается самая страшная опасность, какую только можно представить! Одичалый, меж тем, всё ещё стоял над ним словно в нерешительности. — Помоги сесть, пожалуйста, — попросил он. Брану хотелось пить, а голод Лето смешался с его собственным. Но стражник не обратил никакого внимания на его просьбу. Вместо того, чтобы помочь, он только отодвинулся подальше и заорал что было мочи: — Тормунд! Сюда! Он опять превращался! Старк только воздохнул. Его руки и даже бесполезные неподвижные ноги были скованы цепями, а Лето сидел за тяжёлыми дубовыми дверьми, запертыми на внушительный засов, но большая часть гарнизона Дубового Щита всё равно полагала, что он опасен. Лишь некоторые из них, и в том числе Тормунд Великанья Смерть, находили в себе смелость смотреть ему в глаза и находиться рядом с ним безо всякого оружия. За дверью его каморки раздались тяжёлые шаги, а затем дверь распахнулась, и на пороге появился рыжебородый одичалый. Ему пришлось согнуться, чтобы пролезть в низкий дверной проём, и он грозно зыркнул на вооружённого копьём паренька. — Чего орёшь? — взгляд Тормунда скользнул по распростёртому на полу Брану. — Он…он… — на миг юноша усомнился, кого же конопатый одичалый боится больше: его или же Тормунда, — он снова превращался в своего волка, — с отвращением выплюнул он. Рыжие брови мужчины сошлись на переносице. — Это правда, парень? — Это был всего лишь волчий сон, — пожал плечами Бран. — Я не могу контролировать это…то есть, не всегда… — о том, что порой он перемещался в тела Лето или Ходора, он предпочёл благоразумно промолчать. Ни сила Ходора, ни ловкость и свирепость лютоволка не смогли бы соперничать с несколькими десятками вооружённых мужчин. В первые минуты заточения Бран ещё хотел бороться со своими обидчиками, но теперь, когда они поймали и упрятали в какую-то темницу Лето, он сдался. Теперь он пробовал договориться. Тормунд задумчиво смотрел на него. Вместо него заговорил стражник: — Мы должны убить его, Тормунд. Он калека, но он варг, колдун, оборотень, а в нашем замке его волк и его великан. Может быть, однажды мы проснёмся под грудой камней или не проснёмся вовсе… Что, если он вселится в своего дружка и отопрёт ворота Иным?.. — голос его, хоть и дрожал, был полон такой ненависти, что Старка передёрнуло. — Хватит скулить! — рявкнул вдруг Великанья Смерть. — Убить! Хар-р, хорошо придумал! Не станем мы его убивать: лорд Сноу, я уверен, хотел бы взглянуть на него живого, — а Бран надеялся на это. Пусть Сноу звали любого бастарда на Севере, он был уверен, что они говорят о его брате. И надеялся, что Джону не терпится увидеть колдуна, которого изловили братья из Дубового Щита. — Он всё-таки не мертвец и не Иной, так что повременим с этим, ясно?! А если кто, хар-р, вздумает сам расправиться с ним, я повешу этого смельчака на воротах. Так и передай остальным, — сверля взглядом парня, чётко проговорил Тормунд. Тюремщик Брана вздрогнул при этих словах. Он смотрел на своего вождя угрюмо, и Бран подумал, что Тормунду бы впору задуматься о собственной безопасности. Но того явно было сложно испугать одним только взглядом. — Охранять его я больше не стану, — упрямо заявил молодой одичалый. — Что-о?! — взревел мужчина. — Ты осмелишься ослушаться приказа?! Да я тебя!.. Что ж, — прищурился он, и прищур этот показался Старку очень недобрым — он бы не хотел, чтобы кто-нибудь смотрел на него так. — Работа тебе найдётся. А не любо — можешь возвращаться обратно за Стену, к Иным и упырям, — при этих словах парень побледнел. — Что, не нравится? Вон отсюда! Тот не заставил себя долго просить — шмыгнул за дверь, как будто только и ждал, что разрешения. Тормунд устало вздохнул и смерил Брана долгим взглядом. — Одни проблемы от тебя, парень. — Так отпустите меня, — вдруг осмелев, сказал он. И добавил: — и Ходора, и Лето. Он ожидал какой угодно реакции на свои слова, но только не того, что одичалый расхохочется. Слёзы набежали на глаза рыжеволосого мужчины, и он вытер их рукавом. — Ещё чего! Отпустить! Хар-р-р! Как бы не так! Ты, конечно, не Иной, но это не значит, что ты не опасен. Летним детям поклонщиков нечего делать за Стеной — да они там и не выживут никогда в жизни. Бран устало прикрыл глаза. Этот разговор повторялся у них почти каждый день, но ничего не менялось. И что-то подсказывало ему, что и не изменится. Тормунд может говорить с ним, как с равным, не дрожа от страха и отвращения, может смеяться его дерзости, но он никогда не отпустит его, если за ним не придёт Джон. А Джон всё не приходил, и Бран уже отчаялся, ведь дотянуться до разума брата, хотя бы шепнуть ему, чтобы он наведался в Дубовый Щит, было невозможно — слишком много сил нужно было затратить на такое перемещение, а их у юного Старка не было. Он молча смотрел на одичалого, пока Тормунд над чем-то раздумывал. — Что мне с тобой делать, а? Никто не хочет тебя стеречь. Он снова ответил ему молчанием. Но Тормунду, казалось, вовсе не нужен был его ответ. — Ладно. Вот, что: пойдёшь со мной, посидишь пока в общем зале — некогда мне с тобой здесь беседовать, на пороге Белые Ходоки. Но, — он предупреждающе поднял указательный палец, а затем погрозил им Брану, — не вздумай колдовать или пытаться обратиться в своего зверя. Попробуешь — я быстро заставлю тебя пожалеть об этом. Бран отлично понимал, что одичалый не шутит, но, вместе с тем, Тормунд всё-таки явно был настроен на то, чтобы исполнить своё обещание. Или угрозу, если что-то в поведении Старка покажется ему подозрительным. Услышав скрежет ключа в замке — Тормунд предпочёл запереть его, словно обездвиженные давным-давно ноги и оковы, надетые на его запястья и щиколотки, не сдерживали его, — Бран в ярости ударил кулаками по каменному холодному полу. Бессильная ярость его была столь же сильна, как и отчаянное желание вселиться в тело лютоволка, которому эта ярость подходила куда больше. Как здорово было бы хоть на миг почувствовать себя сильным, ловким, свирепым, а не этой беспомощной развалиной! Но делать этого нельзя: он не знал, сколько ещё таких его превращений нужно одичалым, чтобы их страх перестал быть подвластен громовому голосу Тормунда Великаньей Смерти. Юноша прикрыл глаза, думая о том, что его брат и сестра были в безопасности в отчем доме — он чувствовал это так же реально, так же сильно, как тяжесть цепей; он думал о Сансе, такой далёкой сейчас, но всё-таки живой — её он тоже видел в своих снах, хоть она давно потеряла своего лютоволка; в конце концов мысли его вернулись к Джону, и он снова молча взмолился о том, чтобы какое-нибудь чутьё поскорее привело сюда его старшего брата. Снова донеслись шаги Тормунда, а вслед за пронзительным скрипом давно не смазанного замка в камере Брана появился и он сам. Несмотря на тьму, он всё-таки разглядел в руках у одичалого небольшой ключ, и из груди его вырвался непроизвольный вздох облегчения. Тормунд в ответ лишь усмехнулся и принялся, опустившись рядом со Старком на колени, отпирать запоры кандалов; старые заржавевшие оковы поддавались плохо, но в конце концов ему удалось справиться с ними. Одичалый легко, как пушинку, поднял Брана на руки и неожиданно подмигнул ему. — Надо бы велеть нашему кузнецу сделать новые кандалы — эти пришли в полную негодность. Бран вяло улыбнулся в ответ на эту странную шутку и перевёл взгляд на свои саднящие запястья: кожа была разодрана грубым железом и кровоточила. Опасливо косясь на одичалого, в чьей полной власти он находился, он потёр затёкшие руки и тут же зашипел от острой боли. Тормунд и ухом не повёл; он поднимался со своей ношей наверх, и вот уже кромешную тьму замковых подземелий прорезал лучик света. Бран глубоко вдохнул, с наслаждением впитывая свежий морозный воздух после затхлости своей тюрьмы. Наконец они оказались в главном зале Дубового Щита, и находившиеся там мужчины удивлённо уставились на своего командира. Тормунд не обратил на их изумлённые взгляды никакого внимания, не слишком аккуратно опустил Брана на утоптанный сотнями ног промёрзший земляной пол и поманил какого-то дозорного. — Принеси сюда шкур и одеял, какую-нибудь мазь, воду и миску похлёбки с хлебом. И верёвки не забудь, — добавил он и обратился к Старку, поясняя: — у колдуна всегда должны быть связаны руки, — его голос звучал поучительно, словно он преподавал урок маленькому сыну. Юноша только стиснул челюсти в приступе молчаливой ярости. Теперь они, должно быть, будут держать его за комнатного пса, приковав к стене в углу общего зала. Такого унижения Бран не испытывал ещё никогда в своей жизни, даже прячась от Теона Грейджоя в криптах под Винтерфеллом. Но тогда у него были друзья и защитники и проржавевший насквозь меч кого-то из предков, и это помогало ему чувствовать себя лучше. Сейчас он был чем-то вроде опасного диковинного зверька для всех этих мужчин. Отчаяние его усилилось, когда верёвки были принесены, и ему связали руки и даже ноги. Правда, ему сделали какое-то подобие постели из мехов и одеял и укрыли, а ещё в большом чертоге ярко и жарко горел огонь. После холода и сырости подземелий эта комната показалась Брану лучшими покоями, несмотря на то, что от любопытных и подозрительных взглядов одичалых укрыться было невозможно. Горячая щедро заправленная луком и морковью похлёбка будоражила аппетит, и он в два счёта опустошил две миски, хоть орудовать ложкой связанными руками было не слишком-то удобно. Он так долго не был свободным, так привык быть чьим-то пленником — болезни, железнорождённых, Бриндена Риверса, а теперь вот и одичалых, служащих Ночному Дозору, — и теперь его положение было вполне сносным. Если бы только рядом с ним был Лето, если бы можно было почувствовать рядом с собой тепло поджарого сильного тела, запустить пальцы в тёплый серый мех, он чувствовал бы себя почти счастливым. — Спасибо, — отставив плошку и кое-как вытерев рот рукавом — ему приходилось подносить к лицу сразу две связанные руки, так что движения его сделались неуклюжими, — Бран поблагодарил сидевшего рядом с ним Тормунда. Тот рассеянно кивнул, и Старк осмелился на просьбу: — нельзя ли мне…быть рядом с Лето? С волком, — пояснил он, отвечая на вопросительный взгляд одичалого. Тормунд хмыкнул, его рыжие брови поползли вверх. — Что, хочешь обратно за решётку? Бран почувствовал, что краснеет. — Нет, просто… Если бы его можно было приковать рядом… — по правде говоря, он не желал своему самому верному другу такой участи, ведь в темнице волк был хотя бы не в цепях, но в этот миг Браном владело лишь эгоистичное желание быть с кем-то родным, пусть и такой ценой. Улыбка сбежала с обветренного лица мужчины, когда он наклонился к Старку. Бран испугался, что его необдуманная просьба разозлила Тормнунда. — Лютоволка — в обеденную залу замка, да? — насмешливо переспросил он. — Поближе к моим парням, так? Хар-р-р! Скажи, я похож на дурака? — Нет. — То-то. Только дурак станет держать рядом с колдуном и варгом его волка, мальчик. — Но я клянусь, что… Но мужчина только отмахнулся. — К Иным твои клятвы. Ты, конечно, считаешь меня каким-то дикарём, дураком, думаешь, что я ничего не знаю. Но я знавал одного такого, как ты… Он так же, как ты, был варгом, сильным колдуном, очень сильным. Его зверюги на всех нас наводили ужас, даже на самых смелых. Но человеком он был отвратительным, надо сказать. Его никто не любил, а он не любил никого… — взгляд его остановился на Бране и из рассеянного сделался задумчивым, а затем настороженным. — Могу поклясться, — он стал говорить медленнее, — он ненавидел Джона Сноу, когда он был с нами. — С вами? — изумлённо переспросил юноша. — С вами — за Стеной? — он не мог в это поверить. Отец воспитал их не так, и Джон отправился в Ночной Дозор, чтобы защитить Вестерос от одичалых, а вместо этого…что же? Бран припомнил, что не раз Тормунд говорил о Джоне так, словно был ему едва ли не другом. Одичалый прищурился, приглядываясь к нему, словно пытаясь заглянуть в его мысли и душу. — Ты так упрямо расспрашивал меня о Джоне Сноу, так хотел увидеть его… Варамир остался за Стеной, не захотел идти с нами сюда — ты пришёл из-за стены с полоумным великаном и волком. Варамир был варгом, сильнейшим, должно быть, из всех, кто когда-либо рождался за Стеной, — ты…ты калека, который бы не выжил за Стеной, не пробрался бы сюда, если бы не магия… — вдруг Тормунд ринулся к нему и, схватив Брана за грудки, встряхнул его так сильно, что у него помутилось перед глазами. — Варамир, — прорычал он, — думал, тебе удасться скрыться под ликом этого несчастного мальчишки? Я должен был послушать своих молодцов и убить тебя раньше… Бран задыхался в хватке мужчины, пробовал оттолкнуть его от себя, но он сильно ослаб, и руки его были связаны. — Никакой я не Варамир, — прохрипел он, собрав все силы, — и понятия не имею, кто это такой. Я — Брандон Старк из Винтерфелла, Иные бы тебя побрали! Несколько долгих мгновений, когда Бран был уверен, что в следующую секунду Тормунд всадит нож ему в грудь, мужчина не мигая смотрел ему в глаза. Но затем, словно удостоверившись в чём-то, буквально отшвырнул от себя юношу, так, что он больно ударился головой о каменную стену. Поверил ли ему Тормунд или оставил всё на суд Джона? Бран остерёгся спрашивать. Сейчас бы он даже предпочёл вернуться в свою прежнюю камеру, лишь бы не видеть этого непривычного замкнутого и почти враждебного выражения на лице одичалого. Сейчас Тормунд из насмешливого надзирателя превратился в одного из тех солдат здешнего гарнизона, которые инстинктивно ненавидели Брана за его способности. И ему бы следовало благоразумно хранить молчание, но что-то подстегнуло его, и он заговорил: — Я — Брандон Старк из Винтерфелла. Джон Сноу из Винтерфелла — мой брат. И ещё… — он вовремя осёкся и не произнёс имя Рикона вкупе с его вероятным новым титулом: он столько лет провёл за Стеной и попросту не мог узнать о новом Короле Севера иначе, как с помощью магии. — Пошли ворона с письмом к Джону или своего человека, расскажи ему о сломанном мальчике, который видит волчьи сны, и о его лютоволке. Спроси о лютоволке Джона — Призраке, спроси, как мы нашли Призрака, Лето, Леди, Нимерию, Лохматого Пёсика и Серого Ветра. Спроси о нашем отце, о том, как он погиб. Спроси его, а затем спроси меня. Спроси меня, где я был и почему вернулся, и что я потерял на пути к Стене. Спроси… Он хотел говорить ещё, но Тормунд перебил его нетерпеливым жестом. — Мне, если честно, плевать. Я делаю то, что велел мне делать лорд-командующий Ночного Дозора. Когда Джон Сноу прибудет сюда, я покажу ему тебя и твоего лютоволка, и твоего великана, если ты до тех пор не вынудишь меня перерезать тебе горло, а там он пусть сам решает, брат ты ему или не брат. Но ты пришёл из-за Стены, и будь я проклят, если дам тебе сделать ещё хоть шаг, пока не пойму, что ты есть на самом деле. Но писать лорду Сноу и спрашивать его о всяких глупостях я не стану: у нас обоих, у всего Ночного Дозора…хар-р!.. у всего Вестероса сейчас есть проблемы поважнее. Если ты пришёл из-за Стены и если ты не один из них, ты должен это понимать, — в его голосе больше не было ни добродушной насмешки, ни снисходительного участия, только холод, такой холод, словно, несмотря на брошенное вскользь допущение, Тормунд всё же был уверен, что Бран — один из тех, от кого вестеросцы отгородились Стеной. С этого момента юный Старк стал словно бы пустым местом. Его кормили, поили, помогали ему отправлять естественные нужды и иногда давали заживляющую мазь для израненных тугими путами рук, но никто больше не заговривал с ним и все, даже те, кто прежде не опасался его, теперь обходили его стороной. Бран ощущал себя каким-то диким опасным зверем и сперва злился, затем отчаивался, но, поразмыслив, принял их правила игры: он не просил их ускорить его встречу с Джоном или отпустить его, не просил дать ему быть вместе с Лето, не спрашивал даже о Ходоре. Он отвечал им покорным молчанием на их враждебное молчание, надеясь, что это усыпит их тревоги и подозрительность, понимая, что любая его просьба может склонить чашу весов к ужасному для него решению Тормунда. А ещё он молился, молился так отчаянно и пылко, как никогда в жизни, даже в самые страшные её моменты. Он молился о том, чтобы Джон скорее пришёл и чтобы Белые Ходоки никогда не добрались до Стены; он молил Старых Богов дать ему силы вынести это испытание и молил их о том, чтобы оно стало последним. Он устал: устал бороться, устал видеть сны, перед которыми он был бессилен, устал ждать, вечно ждать и вечно надеяться. Он ждал своего отца, леди-мать, Робба с войны, ждал, что кто-то спасёт их от островитян, ждал, что Кровавый Ворон вернёт ему способность ходить, ждал встречи с Риконом, ждал, когда доберётся до Стены, до Чёрного Замка, до Джона… Теперь он снова ждал, и ожидание это грозило свести его с ума скорее, чем холодное молчание окружающих его одичалых. Но было кое-что ещё, что беспокоило его — да и не его одного. День ото дня, несмотря на жарко полыхающий в очаге огонь, который поддерживали в большой зале Дубового Щита круглые сутки, в старом замке становилось холоднее. В прежние времена, вероятно, они бы дивились такой холодной зиме и спрашивали бы друг у друга, когда же наступит тепло, но сейчас всё старательно избегали говорить об этом. Каждый солдат в замке и в Ночном Дозоре знал, что, если тепло когда-нибудь ещё вернётся в эти земли, то только благодаря им самим. Никому не нужно было пояснять, что этот лютый мороз и бесконечный снегопад — предвестники Иных, знак, что они всё ближе и ближе. В Дубовом Щите царила суета, которая, должно быть, предшествует любому военному походу: до слуха Брана от рассвета до заката доносился звон молотов в кузнице и фырканье и частый топот лошадей, отрывистые приказания, сдержанные, чёткие донесения. По нескольку часов в день в заметённом снегом дворе велась военная подготовка, и доносился звон затупленных мечей, а Тормунд становился всё озабоченнее, сыпал проклятиями, и лишь иногда от него можно было услышать скупую похвалу в чей-то адрес. При виде этих приготовлений Брану становилось по-настоящему страшно, и не только от осознания собственной беспомощности перед лицом великого врага: как бы он ни ненавидел своих пленителей, он не желал, чтобы Дубовый Щит сровняли с землёй, а всех этих угрюмых и подозрительных мужчин обратили в бездушное оружие Иных. Он так привык к монотонному жужжанию погрязшего в военных приготовлениях замка, что однажды утром проснулся от того, что его словно толкнула в бок непривычная тишина. Бран повёл глазами из стороны в сторону, но не увидел в чертоге Дубового Щита, обычно переполненном в этот час, никого, кроме сидящего за опустевшим столом перед кружкой молодого парня да ещё двух-трёх мужчин, что-то тихо обсуждавших у очага. Старк растёр занемевшие за ночь руки и кое-как сел, облокотившись о шершавую стену. Одичалый лишь мельком, безо всякого интереса взглянул на него и приложился к кружке. Сердце Брана переполнилось дурным предчувствием. — А где…где Тормунд? Где все? — ему было не по себе от того, как странно звучал этот вопрос — словно он был не пленником их, а другом. Ему должно было бы быть всё равно, даже если бы вдруг весь гарнизон Дубового Щита провалился под землю…но почему-то ему было не всё равно. Сидящий за столом парень усмехнулся. На лице его не было даже намёка на страх или тихую злобу, которую Бран так часто видел на лицах других. И сейчас он не знал, радоваться ему или настораживаться. — Так отправились в Чёрный Замок сегодня, как только рассвело, — пояснил он. Старк тихо застонал. — Чёрный Замок… — по правде сказать, он надеялся, что Тормунд, отправляясь на встречу со своим командиром, прихватит с собой своего опасного диковинного пленника. — Если бы я знал… — он даже не заметил, что произнёс это вслух. Одичалый рассмеялся. — Тебе-то зачем в Чёрный Замок? Хочешь без ног и со связанными руками сразиться с Иными? Его насмешка пролетела мимо Брана, даже не коснувшись его; в этот миг он всем своим существом был где-то посреди заснеженного тракта с Тормундом и отрядом из Дубового Щита, на пути к Джону — к свободе и спасению. Боги остались глухи к его молитвам. Кто знает, суждено ли ему увидеть ещё раз старшего брата? Он был готов признать, что даже Тормунду и другим одичалым, к которым он так привык за время своего пленения, он был бы несказанно рад, доведись ему ещё раз с ними встретиться. Суждено ли ему ещё раз увидеть их? Суждено ли ему увидеть в этой жизни ещё хоть что-нибудь, или он примет смерть в этом замке, на этой лежанке из мехов, со связанными руками? С каждым ударом сердца юноша всё глубже проваливался в бездну отчаяния, и полагал, что ему уже из неё не выбраться, когда кто-то настойчиво кашлянул над ним. Подняв взгляд, Бран увидел, что одичалый протягивает ему такую же, как у него, кружку. Было неудобно, но он принял угощение и сделал два или три больших глотка. Грудь обожгло изнутри огнём, на глазах выступили слёзы, дыхние перехватило, а одичалый знай посмеивался над ним. Когда жжение прошло, и Бран снова смог нормально вдохнуть, то уловил тонкий аромат летнего мёда, исходящий от кружки. — Медовуха — идеальный способ согреться, — пояснил одичалый. Прежде Бран пил лишь разбавленное водой вино за столом Винтерфелла, и теперь у него отяжелела и стала кружиться голова, очертания предметов перед глазами сделались нечёткими, и его как-то странно повело в сторону. Нагнувшись, сидящий на скамье парень протянул руку и снова усадил его ровно. — Ничего, парень, ты привыкнешь, — успокоил его он, а затем вдруг представился: — Рарг. — Бран, — лениво отозвался Старк, — только ты всё равно мне не поверишь. Мне никто не верит, — разочарованно выдохнул он. Помолчав несколько мгновений, он спросил у своего нового знакомого: — а почему ты не в Чёрном Замке? Разве ты не жаждешь славы? Улыбка вдруг сбежала с лица Рарга. Повертев в руках кружку, он всё-таки ответил. — Я однажды уже убил упыря — хватит с меня подвигов. Мне было двенадцать, и мы всем кланом шли сюда, к Стене, с Мансом-Налётчиком. Упыри…они напали на нашу стоянку. Хоть я обделался со страху, но мне удалось ткнуть ему в лицо горящей головёшкой, и это отправило его к дьяволу. Но моя мать, брат, две сестры… Мы разбежались, кто куда, забыв сжечь своих мёртвых, а когда вернулись… я не хочу вдруг встретиться с ними лицом к лицу во время битвы. К тому же, — он снова усмехнулся, — должен же кто-то поддерживать порядок в замке — мы ведь собираемся победить, ты знаешь? — Рарг отсалютовал Брану кружкой. — Нужно только немножко подождать. Бран хмуро кивнул и сделал ещё глоток обжигающего напитка. Что-что, а ждать он умел.