Пока ещё Малфой

Мысли Гарри обрушиваются на меня потоком — яркие, хаотичные, как вспышки фейерверков. Так работает заклинание Legilimens. Я иду с конца, хронологически назад, разгоняя туман и направляя мысли Гарри. Сначала — боль от моих слов на заправке: «Мы сегодня после поездки должны расстаться навсегда и больше никогда не видеться» — я говорю вслух, глядя в пустой стаканчик, а потом поднимаю взгляд, мну его и выбрасываю в урну. Его сердце сжимается в кулак, слёзы жгут глаза, мир рушится — острая, физическая агония, дыхание перехватывает. Дальше — больница сегодня. Придира бросается ко мне на шею, обхватывает руками и прячет в грудь лицо. Гарри прячет глаза, кулаки сжаты, сердце колотится — ярость и тоска смешиваются в едкий ком. Глубже в прошлое — наш сегодняшний с Поттером поцелуй в переулке. Песня Фоукса звенит в его голове, чистая, пронизанная любовью и нежностью. Он придавливает меня к шершавой стене, целует снова и снова, его ладони скользят по рёбрам... Так, это я не готов смотреть. Это слишком возбуждающе. Ещё глубже – сегодняшнее утро. Обшарпанные стены в потёках сырости, где обои отходят лохмотьями, обнажая гнилую штукатурку; пол усыпан крошками, пустыми бутылками из-под огневиски и виски — они катятся под ноги с хрустом, отражая тусклый свет единственной лампочки, мигающей на проводе. Запах плесени, застарелого пота и пролитого алкоголя висит тяжёлым туманом, пропитывая воздух, кожу, мысли — густой, удушающий, как дым от тлеющего костра. Окна заколочены досками, сквозь щели пробивается ветер, воющий, как призрак; паутина свисает с потолка, пыль танцует в лучах, пробивающихся через дыры. Диван продавленный, пружины торчат, обивка в пятнах — Гарри лежит на нём, тело тяжёлое, как свинец, веки не поднимаются, мир плывёт в серой дымке. Дыхание поверхностное, рваное, сердце стучит глухо, эхом в пустоте; рядом на полу пустая упаковка от таблеток — горсть антидепрессантов, запитых виски, горечь на языке, тошнота в горле. Он не в силах шевелиться, пальцы слабо подрагивают, мысли кружат в петле: Зачем жить? Во всём этом нет никакого смысла. Очнувшись от беспокойного сна он встаёт с усилием, шаркая к кофеварке: сыплет чёрный кофе в мутную кружку, вода бурлит, пар поднимается горьким облаком, пропитывая и воздух ароматом горечи. Его руки дрожат, пьёт мелкими глотками, обжигаясь — и тут телефонный звонок режет тишину, как нож: резкий, настойчивый, вибрирует на столе среди крошек. Гарри хватает трубку, голос в ухе холодный, официальный: «Вы вписаны как экстренный контакт в карточку Виктории Пемберн. Через сколько сможете подъехать в городскую больницу в Спрингхилл, Уитби, Северный Йоркшир?». Ещё раньше. Ещё. Продолжаю упорствовать и, наконец, нахожу. Вот он. Тот день три месяца назад. Вижу в воспоминаниях всё так четко, будто это было вчера. Наш общий дом, такой знакомый, такой родной — парадная дверь скрипит на петлях, впуская вечерний холод, с порога тянет ароматом остывшего ужина (жареная курица с травами, которую Гарри готовил по особым случаям). Я сбрасываю куртку на вешалку — она шлёпается мягко, эхом в тишине; сердце уже стучит чаще, предчувствие сжимает грудь, как тиски, пальцы холодеют. Из гостиной доносится его голос — холодный, как лёд в бокале виски: "Нам надо поговорить". Нет привычного тепла, "Драко, милый", "ужин готов?" — просто удар, слова эхом отдаются в коридоре, заставляя меня замереть на пороге, дыхание перехватывает, ноги наливаются свинцом. Я иду за голосом и своим страхом. Иду медленно, половицы скрипят под ботинками, каждый шаг отдаётся в висках; стены гостиной освещены мерцающим светом камина — потрескивают поленья, бросая дрожащие оранжевые тени на фото в рамках: мы с Викторией и Патриком на вечеринке у Уизли, дети в школьной форме, отпуск в Италии — сейчас всё это выглядит насмешкой. Сажусь на диван, обивка немного выцветшая, пружинная система, усталая за годы жизни. Гарри стоит напротив, не садясь: руки скрещены на груди, плечи напряжены, как струна, лицо — словно маска аврора – губы сжаты в тонкую бледную линию, зелёные глаза пустые, без искры любви, дыхание ровное, контролируемое — вдох-выдох, как во время медитации. Голос ледяной, не дрогнет ни на йоту: "Я полюбил женщину. Нам нужно расстаться". Слова падают, как камни в стоячую воду — глухой плеск, круги расходятся, затягивая в воронку. Вижу своё лицо в его воспоминаниях: глаза расширяются в шоке, рот приоткрыт, кровь отхлынула от щёк, делая кожу серой; руки судорожно хватаются за подлокотник дивана, ногти впиваются в ткань, оставляя следы. Дыхание сбивается — вдох рваный, прерывистый, выдох дрожащий, с хрипом, сердце молотит в рёбрах, как пойманная птица в клетке, отдаваясь болью в груди. "Что? Гарри, ты... серьёзно?" — мой голос хрипит, ломается на слогах, я хватаюсь за надежду, что это какой-то идиотский гриффиндорфский розыгрыш. Но он прямо и ровно смотрит мне в глаза, челюсть сжата так, что мускулы проступают, ноздри слегка раздуваются. Воздух в комнате густеет, пропитывается гарью от камина — мне жжёт горло, потеют ладони. До меня доходит — коротко, резко, как отсекая от прежнего мира: "Он не шутит". Шок парализует: я встаю неуверенно, ноги подкашиваются, колени дрожат, рука тянется к нему инстинктивно — пальцы почти касаются рукава, но он отступает шаг назад, барьер невидимый, непреодолимый, воздух между нами звенит напряжением. Его глаза — сталь, без слёз, без тепла, веки чуть подрагивают; дыхание остаётся ровным. Комната словно кружится: фото на полках насмехаются, камин гудит громче, бросая красные блики на его лицо, углубляя тени под глазами, делая скулы острее. Я хватаюсь за спинку дивана, чтобы не упасть, мир сжимается до этой комнаты — двадцать лет, клятвы у алтаря, ночи страсти, смех Виктории за завтраком — всё в пыль от этих слов, боль физическая: грудь жмёт тисками, горло сжимается комом, слёзы жгут глаза, но я держусь, голос ломается, срываясь на шёпот: "Как долго?". Он молчит секунду, но словно бы вечность, а затем его губы кривятся, выплевывая ужасные слова "Весь последний месяц". Ночь поглощает, сердце разрывается на части. С усердием мазохиста и не обращая внимание на слезы, залившие лицо, я шепчу: "Ещё, ещё, легилименс, продолжай вспоминать, Поттер. Мы уже близко". Зажмуриваюсь как перед прыжком в холодную воду и направляю мысли бывшего мужа на событие, которое было ещё чуть раньше. Ещё. Гарри стоит перед зеркалом в ванной, долго всматривается в своё лицо, опухшее от слёз, умывается, достает из кармана небольшой пузырек, высыпает себе в ладонь несколько таблеток. И проглатывает, запивая водой. Я обращаю внимание на название препарата и дышать становится трудно. Сильный нейролептик, особенно в такой дозе. Убивает эмоции напрочь, под ним ты как овощ. Вот как ему удалось быть таким холодным и отстраненным в момент расставания со мной. Чертов маленький лживый уродец. Злость обжигает моё лицо. – Едем дальше, Поттер, открой мне свои мысли. Я хочу ещё. Он сопротивляется. Мотает головой. Пытается думать о другом, нарочно что-то вспоминает неважное, но я вкладываю в палочку, дрожащую в руке, всё своё волшебство, на которое способен, и направляю на него. – Открой мне свои мысли, Поттер. Он не выдерживает и сдается. В его воспоминаниях обрывками утро того же дня. Гарри как раз поставил цыпленка в духовку и что-то насвистывает себе под нос. Дверной звонок, на пороге Придира. "Ты должен сказать Драко, что бросаешь его и что у тебя появилась невеста. Он любит меня. Я докажу. Посмотри мои воспоминания". Выныриваю из воспоминаний и в шоке смотрю на Поттера, на его лицо всё в слезах. Как он только разбирает куда вести машину? Мне нужно пару минут, чтобы прийти в себя. Я смотрю вперед, не мигая, дыхание рвётся из груди короткими всхлипами. Придира сделала так, чтобы меня бросил муж? Показала свои воспоминания о проведенных вместе днях и убедила, что я больше не принадлежу ему? Словно небоскрёб с динамитом в основании, мой мир рушится, осыпаясь грудой бессмысленного бетона и металла. Дышать трудно — грудь сжимается, я открываю и закрываю рот, как рыба, выброшенная на берег, воздух в салоне густой, пропитанный потом и запахом кофе. Дешевая машина в очередной раз подпрыгивает на кочке и вибрация отдаётся в рёбрах. Всё, что может быть разрушено истиной, должно быть ею разрушено, теперь я знаю правду и мне должно быть хорошо и легко, но, Мерлин, почему же так больно? – Извини, – шмыгая носом тихо говорит Поттер. И мне хочется растерзать его прямо здесь и сейчас за это дурацкое "извини". За всё, что он натворил, кусок гриффиндорфского идиота. Как только можно было додуматься до того, чтобы соврать мне? Кулаки сжимаются, ногти впиваются в ладони, адреналин жжёт вены. Меня сейчас как будто разорвет на части. – Извини? За что именно мне стоит тебя извинить? За то, что ты разбил мне сердце? За мои панические атаки в течение этих месяцев? За приступы тахикардии и ночные кошмары? За то, что я не хотел жить? За то, что ты ей поверил?! За что именно, черт возьми, я должен тебя извинить? — голос срывается на крик, я бью кулаком по подлокотнику, пластик трещит. — Мне очень жаль, — его голос звучит тихо, почти шёпотом; он сглатывает, плечи опускаются, дыхание тяжёлое, прерывистое — грудь вздымается, как после бега. — Но это же ради твоего блага. Она молодая, красивая. Она женщина, наконец. С ней вы можете завести настоящих детей. Захожусь в истеричном смехе — хриплом, надрывном, эхом отскакивающим от стёкол. Гриндевальд был бы доволен тобой, Гарри. Как только таких идиотов вообще носит земля? Куда смотрит Дарвин и его естественный отбор? Хочется схватить Поттера за воротник, приложить головой о приборную панель, чтобы мозги встали на место — поднимаю руки, смотрю на них, мои пальцы дрожат в воздухе. Ты довёл меня до истерики, Гарри. Это невыносимо. – Ну, да. Наши же ненастоящие. Так – какие-то левые люди, в которых мы вложили сердце и душу за эти семнадцать лет. – Ты же понимаешь, о чём я. – его голос звучит жалко, он машинально скидывает скорость, чтобы вписаться в очередной поворот. – Нет, нет, нет. Я, блядь, не понимаю и понимать не хочу. Я зол, я очень зол на вас обоих, что вы у меня за спиной решили вершить мою судьбу, ни хрена у меня не спросив. Ты как Добби, который чуть не убил славного доброго Гарри Поттера, пока пытался его спасти. – Драко, – тихонько зовет меня Поттер. И в его интонации сто-о-олько всего. Бездействие становится невыносимым. Мне нужно куда-то выгрузить эту энергию. Чувствую себя так, будто внутри разорвалась бомба. – Мне нужно отлучиться. – коротко отрезаю я, и он смотрит на меня испуганно. – Я постараюсь вернуться раньше, чем ты домчишь Френка к Виктории в Уитби. – Драко, я обещал Придире, что не расскажу тебе. – Тебя серьезно только это сейчас волнует?! Поттер, знаешь что, блядь?! Нахуй иди! Придурок! Я аппарировал. Гарри остался один. Впереди было ещё почти два часа пути. На горизонте слабо мерцал огоньками Бридлингтон.