Пока ещё Малфой

Невилл поднимался по ступенькам тяжело, будто за плечами у него был не один вечер, а целая война. У крыльца он задержался, обернулся к дочери. — Ты же потом зайдёшь? — Да, пап, останусь у вас ночевать, буду в своей комнате, — Придира улыбнулась — кривовато, устало, но вполне искренне. — Только посижу тут немного, воздухом подышу. Невилл посмотрел на Патрика, который стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы, и делал вид, что изучает звёзды. Взгляд у Невилла был тяжёлый, но в нём не осталось ни злости, ни подозрений — только бесконечная отцовская усталость. — Все будет хорошо? — спросил он коротко. — Конечно, дядя Нев, — кивнул Патрик. Невилл хмыкнул, хлопнул его по плечу — чуть крепче, чем требовалось, но без агрессии, скорее по-свойски — и скрылся за дверью. Щёлкнул замок. И они остались вдвоём. Некоторое время оба молчали. Придира опустилась на верхнюю ступеньку крыльца, обхватила колени руками и уставилась в сад, где в темноте угадывались размытые силуэты кустов. Патрик помялся рядом, потом сел рядом — на полступеньки ниже. Где-то в траве стрекотал кузнечик. Из дома доносился приглушённый голос Невилла — кажется, он разговаривал с Полумной, объяснял, что случилось. — Так, что там в "Ведьмином еженедельнике"? – девушка повернула голову и посмотрела на Патрика. В темноте её глаза блестели. — Придира, — сказал он тихо. Она замолчала. Патрик сидел к ней вполоборота, и в свете, падающем из окна, его веснушчатое лицо казалось совсем юным. Но глаза смотрели взросло — внимательно, серьёзно, чуть настороженно. Он помолчал, собираясь с духом. Потом выдохнул и выпалил: — Там в подвале, когда ты на меня смотрела. Мне не показалось? Придира моргнула. — Что? — Я видел, — повторил Патрик упрямо. — Ты смотрела на меня так, будто... — Он сглотнул. — Я ошибся? Тишина повисла между ними — совсем другая, чем та, что была в кухне. Не тяжёлая, не гнетущая. Наоборот — звенящая, хрупкая, как мыльный пузырь. — Патрик... — Извини, — он встал, отряхнул джинсы. — Я наверное пойду. — Патрик, сядь. Голос у неё изменился — стал твёрже. Он замер, обернулся. Она похлопала ладонью по ступеньке рядом с собой. — Сядь, пожалуйста. Он сел. Нехотя, боком, будто готовый в любой момент вскочить и сбежать. Придира смотрела на него — на его насупленный профиль, на то, как он грызёт губу, на пальцы, нервно теребящие край рубашки. И вдруг улыбнулась очень тепло. — Ты дурак, Петти, — сказала она ласково. — С чего это вдруг? — буркнул он, поворачиваясь. — С того, что ты ревнуешь меня к какому-то незнакомому мужику, которого я знаю пару часов, и которого я больше никогда в жизни не увижу. Патрик замер. — Я не... — Ревнуешь, — перебила она. — Я всё видела! Она потянулась и осторожно коснулась его подбородка. Он уставился на неё в упор — растерянный, красный от смущения даже в темноте, с глазами, в которых плескалась надежда пополам с неверием. — Я вот так на тебя смотрела? — тихо спросила Придира. — Да, — выдохнул он. Придира смотрела на него — на его веснушки, на вихор, на глаза, полные надежды и страха одновременно. И вдруг поняла, что все слова — лишние. Она просто потянулась и поцеловала его. Патрик замер на секунду — будто не веря, что это происходит на самом деле. А потом ответил — осторожно, бережно, будто она была сделана из тончайшего стекла. И когда они оторвались друг от друга, оба молчали, просто глядя в глаза. — Вау, — сказал Патрик тихо, одними губами. — Ага, — шепнула Придира. И уткнулась носом ему в плечо. Они помолчали. — Значит, отец... — начал Патрик хрипловато. — В прошлом, — кивнула Придира. — Я сейчас вижу, что многое не так поняла, и влюбилась скорее не в человека, а в выдуманный образ. Патрик улыбнулся — широко, счастливо, до ушей. Дир посмотрела на него, на глаза, в которых отражалось всё звездное небо. — А Оливия? — У нас никогда ничего не было, — сказал он. И добавил тихо, будто боясь спугнуть: — Придира, я, кажется, влюбился в тебя в тот самый день, когда ты пришла к нам и наелась пирожков так, что заболел живот. — Ох, — она засмеялась. — Мне было ооооочень плохо. Ты запомнил? — Я всё про тебя запоминаю, — серьёзно сказал он. — Каждую мелочь. Она прижалась щекой к его плечу. Он обнял её — осторожно, будто она была хрустальная. Где-то в доме хлопнула дверь. Потом ещё одна. Кажется, Невилл ходил туда-сюда и что-то бормотал. Но с крыльца этого не было слышно. С крыльца были слышны только кузнечики, только их дыхание. — Патрик? — М? — Ты правда думаешь, что мы справимся? Со всем этим? — она повела рукой, описывая круг: дом, сад, весь этот безумный вечер, а потом положила руку себе на живот. — Думаю, да, — ответил он просто. — Тот другой Малфой ведь правильно сегодня сказал, мы странная семейка. И если уж мы справились со всем, что творилось последние полгода, то, наверное, для нас вообще нет ничего не возможного. — И что, ты готов стать папашей в семнадцать лет? — Кажется, твоя мать говорила про двенадцать детей в ближайшие двадцать лет, – решил отшутиться Патрик. – Черт, точно, – рассмеялась Придира, – ну, может быть не так уж и сильно я хочу быть волшебницей. Они ещё немного помолчали. — Поцелуй меня ещё раз, — попросила она. — На всякий случай. — На какой случай? — На случай, если мне это снится. Он усмехнулся и наклонился к ней. — Наоборот, это мы с тобой кому-то снимся, — шепнул он за мгновение до того, как их губы снова встретились. Этот поцелуй не был коротким. Патрик потянулся к ней медленно, но когда их губы соприкоснулись, что-то внутри него будто сорвалось с цепи. Его рука скользнула ей в волосы, пальцы зарылись в тёплые пряди, притягивая ближе — так близко, будто между ними не должно остаться ни миллиметра. Придира выдохнула ему в губы — удивлённо, согласно — и ответила с той же жадностью. Она вцепилась в его рубашку, притягивая к себе, и мир вокруг перестал существовать. Не было больше ни дома Лонгботтомов, ни шороха ёжика, ни стрекота кузнечиков. Были только его губы — настойчивые, тёплые, чуть шершавые — и его руки, одна в её волосах, вторая на талии, прижимающая так крепко, что сквозь ткань одежды чувствовалось, как бешено колотится его сердце. Когда им всё-таки пришлось оторваться друг от друга, чтобы вдохнуть, оба тяжело дышали. — Ох, — выдохнула Придира, не открывая глаз, — зря я обещала папе, что буду ночевать дома. — М-м? — отозвался Патрик, уткнувшись носом ей в висок. — Ты так классно целуешься, что мне хочется продолжения. Патрик замер. Придира почувствовала, как напряглись его плечи под её пальцами. — Дир... — начал он и осекся. Она открыла глаза. В темноте его лицо казалось бледным. — Что? — Я... — он сглотнул, отводя взгляд. — Я никогда... ну... не заходил так далеко. Придира моргнула, переваривая информацию. — Оу. — Это проблема? — Патрик посмотрел на неё, красный как рак. — Точно нет, – с сияющими глазами ответила Дир и снова его поцеловала. Этот поцелуй был другим. В нём не было ни спешки, ни жадности — только обещание. Обещание того, что у них теперь полно времени. Что никуда торопиться не надо. Что всё будет. Когда они оторвались друг от друга, Патрик смотрел на неё так, будто видел впервые. — Нам пора, — сказала она с сожалением. — Папа, наверное, уже спать уложил маму и теперь ходит кругами, проверяя, не сбежала ли я. — А ты хочешь сбежать? — с надеждой спросил Патрик. — Хочу, — честно ответила она. — Но не сегодня. Сегодня мы будем хорошими детьми. Он вздохнул, но кивнул. — Хорошо. Тогда я провожу тебя до двери. Они встали, отряхнулись. Патрик взял её за руку — просто так, потому что мог. Потому что теперь имел право. У двери она обернулась. — Петти? — М? — Завтра мы увидимся? — Обязательно, — сказал он твёрдо. — Я приду сразу после завтрака. И буду торчать у вас, пока твой папа не выставит меня метлой. Она засмеялась и чмокнула его в щёку. — Договорились. Дверь за ней закрылась тихо-тихо, будто боялась спугнуть ночь. Патрик постоял на крыльце ещё минуту, глядя на звёзды. Потом сунул руки в карманы и пошёл домой — лёгкой, почти летящей походкой человека, у которого только что началась самая лучшая история в жизни.