Ничего личного, я просто хочу все изменить

Мне понадобилась всего одна минута, чтобы понять, какая огромная пропасть стояла между капитолийцами и выходцами из дальних дистриктов. Они казались громкими, излишне впечатлительными и глупыми людьми, разукрашенные лица которых светились от восторга при виде нашего экспресса. Молодые участники – замкнутые, мрачные, обозлившиеся на судьбу и жестоких властей, – смотрелись на перроне совершенно не к месту. На фоне буйства красок особенно четко выделяются черные оттенки. Наверное, поэтому с первых же секунд внутри меня поселилась тихая ненависть к капитолийцам, которые никогда не знали голода и чувства опасности. Желание скрыться от них куда подальше стремительно росло. Нет, сначала это даже показалось мне забавным. Люди, разодетые в цветастые наряды с блестящими камнями и перьями, выкрикивали имена полюбившихся трибутов, громко хлопали в ладоши, улюлюкали и фотографировали нас через окна экспресса. Такое большое количество внимания не могло не радовать, помогало мысленно примерить на себя маску героя, который должен был с гордостью представлять свой дистрикт. С удивлением я отметила, что это было довольно… приятно, хотя голос разума быстро спускал меня с небес на землю: «Они радуются тому, что скоро увидят множество смертей, в числе которых можешь оказаться ты, и делают на вас ставки. Ну как? Все также приятно слышать их гомон?» Немногим позже, когда двери поезда распахнулись, и мы с Питом вышли на открытую площадку, с одной из ярых поклонниц Голодных Игр чуть не произошел несчастный случай. Ее радостное личико в желтом гриме могло изувечить столкновением с моим кулаком, но девушку вовремя оттащили миротворцы, которые создали для нас с земляком и подготовительной командой безопасный коридор. Это не мешало жителям Капитолия тянуть к нам руки с длинными разноцветными ногтями, чтобы на короткий миг коснуться одежды и заодно вырвать парочку волос. Последнее раздражало неимоверно. Возмущение клокотало в груди тем сильнее, чем ближе мы подходили к машине, которая должна была увезти нас с вокзала. В дистрикте за подобное поведение миротворцы уже давно бы выпороли наглецов на главной площади, чтобы другим неповадно было, но капитолийцы останутся безнаказанными. Будь на то воля распорядителей, то самые безумные поклонники разбирали бы проигравших трибутов на сувениры после окончания Голодных Игр. Различий слишком много. То недолгое время, что нам пришлось провести в шумной толпе, на многое открыло мне глаза. С каждым последующим шагом я ощущала, как презрение ко всему вокруг наваливается на мои плечи тяжелым грузом, но ничего не могла с этим поделать. Капитолийцы - взрослые люди, у которых, я очень надеялась, тоже есть мозги. Неужели они не видят, какой ужас происходит прямо у них под носом? Что на шоу, предназначенном ради их досуга, умирают ни в чем неповинные ребятишки? Возможно, я ошибалась, и дело было совсем в другом. Может быть, люди просто не хотели принимать очевидное, чтобы не выбираться из грез своей выдуманной сказки. Признать, что Голодные Игры не забава, а безжалостный способ запугивания жителей дистриктов, – значит отказаться от красивой декорации, которую Сноу выстроил вокруг Капитолия, и погрязнуть в страшной реальности. Хрупкий мир пошатнется и утратит прежние краски. Центр Преображения, куда нас привезли после вокзала, стал для меня настоящей пыточной камерой. Даже в самых ужасных кошмарах никто и никогда не пытался содрать с меня кожу живьем, втирая в нее маленькие твердые шарики. Здесь же это называлось безобидным словом «пилинг». Мое тело натерли десятками обжигающих смесей, нанесли дюймовый слой крема, который, к моему удивлению, пах настоящей клубникой, и завернули все это дело в странную блестящую пленку, будто пирог в печи. Если быть честной, то после такого большого количества болезненных процедур я еще меньше понимала Капитолийцев. Они готовы были выносить ради внешности ежедневные пытки, чтобы в конце размалевать лица толстым слоем косметики и, прикрываясь огромными париками, выйти в свет, где терялись среди сотен точно таких же ярких попугаев. Дурацкая капитолийская мода, которую мне никогда не понять. Кроме меня из подготовительной команды пострадала лишь Вения, которой пришлось выслушать весь мой небогатый запас ругательств, пока она сдирала волосы с моего тела при помощи клейкой ленты. Секунда – и полоска в ее руках избавляла кожу от темных коротких волосков, оставив жгучие болезненные волны. После десятой процедуры я перестала сдерживаться и шипела будто дикая кошка, вонзаясь подстриженными ногтями в подлокотники кресла. - Умоляю, скажи, что это последняя, - выдавливаю сквозь стиснутые зубы, осмелившись приоткрыть веки. – Иначе, клянусь, я заклею этой треклятой полоской твой дурацкий… - Скаер, следи за языком! – отдергивает меня Флавий, выразительно сверкнув глазами, – единственный человек, которому хватало духу удерживать меня от ругани в Центре преображения. – Вения не виновата, что ты такая замарашка. Потом еще спасибо ей скажешь. Отворачиваюсь, чтобы стилисты не увидели, как скривилось мое лицо. Я еще не лишилась разума, чтобы благодарить своих мучителей; пусть даже не надеются. Будто в наказание за мои мыслишки по ноге прокатывается новая волна боли, которая заставляет меня крепко зажмуриться. Честное слово, лучше бы мне отпилили ногу, чем сдирали с нее волосы. Закончив с пытками, истязательница пулей вылетела из кабинета, видимо, страшась, что я могу воплотить свои угрозы в жизнь. За время процедуры она не сказала мне поперек ни единого слова, а под конец выглядела так, будто готова была вот-вот расплакаться. Совесть подсказывала, что я могла переборщить и наговорить ранимой девушке лишнего. Флавий в конце только укоризненно покачал головой. Другая женщина из подготовительной команды, которую звали Октавия, чуть было не заработала синяк под глазом, когда начала стягивать с меня тонкую накидку – мое единственное укрытие от посторонних глаз. Я бегала от стилистов вокруг пыточного кресла, пытаясь прикрыть клочком пленки все то немногое, что позволило бы мне сохранить честь. Никогда не имела привычки бегать голышом перед другими людьми и начинать не собиралась. - Прекрати немедленно, замарашка! – верещал Флавий тонким голоском, который не уступал по высоте самой Эффи. – Красота требует жертв! - Плевать я хотела на такие жертвы! – раздавались мои крики по всему Центру. Когда у меня все же отобрали накидку, то пришлось приложить немало усилий, чтобы взять себя в руки и позволить стилистам в подробностях рассмотреть мое обнаженное тело. Если воспринимать их не как людей, а как, например, стайку разноцветных попугаев, то стеснение уходило на задний план, оставив после глухое раздражение. Меня оценивали словно кобылу, выставленную на продажу. - У нашей замарашки неплохая фигурка, - сказал Флавий, будто я не могла его услышать. – Как думаешь, Октавия, если мы нарядим ее в платье, она станет похожа на девушку? Или продолжит скалиться как взбалмошная дикарка? Мой взгляд достаточно ясно намекнул мужчине, что еще одно неверное слово, вылетевшее из его рта, может быть вознаграждено сломанным носом. По крайней мере, он не решился это проверить и попросил меня улечься на кушетку животом вниз. Прежде чем исполнить просьбу, я подметила у Октавии странный прибор размером с человеческую ладонь. - Может немного жечь, - быстро предупреждает она перед тем, как прислонить что-то холодное к моей коже. Болезненная вспышка в районе поясницы заставляет меня с криком подорваться с места и выбить злосчастный прибор из руки женщины. Тот с грохотом разбивается о стену и падает, разлетевшись на части. Я не сдерживаю негодования: - Чертовы садисты! – кричу яростно, отгораживаясь от стилистов кушеткой на колесиках. - Куда вы дели мою одежду?! Верните мне ее сейчас же и больше не смейте приближаться ко мне! - Успокойся, твоя одежда в чистке, - с трудом сдерживаясь, отвечает Флавий. Он выступает перед Октавией, чье лицо светилось белее мела. – Мы вернем ее тебе, если ты пообещаешь потерпеть. Мы хотим убрать твои шрамы, чтобы на интервью ты не была похожа на мертвеца. Это может быть болезненно, но зато результат… - Засунь себе поглубже свой результат! – грубо его перебиваю, направляясь к вешалке, где висела единственная накидка. В тот самый момент дверь распахивается, и в комнату входит статный смуглый мужчина в темном костюме с блеклыми узорчатыми вставками. Флавий подлетает к нему, размахивая обеими руками, в красках описывая, насколько ужасной грубиянкой оказалась их новая подопечная. Мне остается лишь отойти в сторонку и скрестить руки на груди, пытаясь скрыться от пронзительного взгляда незнакомца. - Цинна, она просто невыносима! Без конца хамит и не дает нам делать свою работу, – беззастенчиво жалуется стилист, тыкая пальцем в моем направлении; Октавия согласно кивает на каждое слово. – А сейчас эта дикарка разбила прибор, чтобы мы не смогли убрать ее шрамы, представляешь?! Хочется выругаться, но я засовываю злость поглубже, позволяя себе лишь сдавленно хмыкнуть. По моим шрамам можно было прочесть историю всей моей жизни. Я бы не позволила к ним прикоснуться, даже если бы процедура по их удалению оказалась приятной. Пусть они уродливые, но каждый порез на моем теле нес в себе воспоминания, отказаться от которых было сродни предательству самой себя. Это мое и останется моим навсегда. Жалобы лились на голову мужчины бурным потоком. Мысленно я уже окрестила его своим новым мучителем и приготовилась выслушать целый список нравоучений в свой адрес. Если так пойдет дальше, то скоро я начну мечтать о том, чтобы попасть на арену как можно скорее. Там меня хотя бы никто не будет отчитывать за ужасный характер, перед тем как попробует убить. К удивлению, мои ожидания оказались ложными. Терпеливо выслушав претензии стилистов, незнакомец вежливо попросил их покинуть кабинет, и если Октавия с облегчением удалилась, то раскрасневшегося Флавия ему пришлось проводить до самой двери, прежде чем ее закрыть. Мы остались в помещении одни. - Меня зовут Цинна. Я твой стилист, - коротко представляется мужчина. Окидываю его беглым взглядом, подмечая, что от жителей дистриктов его отличала лишь опрятная дорогая одежда и аккуратная стрижка. Никаких ярких перьев и блесток, разве что темные глаза подчеркивала золотистая подводка. С ней я вполне могла смириться. - Скаер, ваша новая головная боль, - бурчу себе под нос, долго не раздумывая над ответом. Стилист без лишних разговоров обходит кушетку, чтобы подойти ко мне вплотную и оценить то, с чем ему придется работать в будущем. Его цепкий взгляд обжигает кожу. Неловко топчусь с ноги на ногу, пытаясь сохранять спокойствие, чтобы не сорваться с места за накидкой, весящей на дальней стене возле двери. Как бы мне не хотелось скрыть свою стеснительность, щеки полыхали огнем, выдавая меня с потрохами. - Вы даже не будете меня отчитывать? – спрашиваю, чтобы слегка разрядить обстановку. - Нет, - говорит Цинна, не смея отвлекаться. - Я понимаю твое недовольство. - Правда? – в моем голосе проскальзывает недоумение. – Вы один из немногих, кто так думает. Для большинства людей здесь мы всего лишь куклы, которых нужно выгоднее принарядить. Неосознанно вздрагиваю, потому что мужчина бережно касается большим пальцем побледневшего пореза на моем плече – след от колючего кустарника, на который я наткнулась, преследуя упитанную куропатку прошлым летом. Чужое прикосновение заставляет меня обратиться в каменное изваяние, мысленно треснуть наглеца по руке, чтобы не смел распускать пакли. К счастью, Цинна быстро подмечает, что его подопечная напряжена словно тетива, и убирает ладонь. - Твои шрамы могут сыграть нам на пользу, - поясняет он в ответ на мой хмурый взгляд. - Каким образом? - Расскажу чуть позже, - мужчина отходит к стене, где на крючке одиноко висела синяя накидка и бросает ее прямо мне в руки. – Сначала оденься и следуй за мной. Тебе надо поесть. Губы сами собой складываются в улыбку. Цинна нравился мне все больше и больше.

***

Пальцы оставляли на стекле едва заметные отпечатки, пока я смотрела на Капитолий, залитый светом уходящего солнца. От падения с пятисот футов меня отделяла лишь тонкая прозрачная перегородка, которую, если верить словам Цинны, невозможно было разбить без применения огнестрельного оружия. - Нравится вид? – спрашивает мужчина, занимая место по правую руку от меня. Отрицать глупо. С высоты птичьего полета город, процветающий за счет чужих смертей, выглядел еще величественнее, чем прежде. Я до сих пор не могла поверить в то, насколько он огромен; с замиранием сердца разглядывала здания, что вздымались к небесам, достигая облаков. Столица Панема завораживала своими красотами, как хищный цветок притягивал насекомое, чтобы заманить его в смертоносную ловушку. Наверное, в этом было свое извращенное великолепие. - Никогда не видела ничего подобного, - отвечаю честно, обдавая стекло горячим дыханием. – Если бы Вы побывали в моем дистрикте, то поняли бы почему. Там редко можно увидеть здание выше двух этажей. Сама не знаю, зачем ему это говорю. Капитолиец не способен понять бедняка из дальнего округа. Ему никогда не приходилось есть водянистый суп из остатков гнилой картошки или на исходе сил заставлять себя идти сквозь метель, потому что привал может закончиться смертью. Наши с Цинной жизни слишком разные, чтобы понимать друг друга. Но все же нечто, зарытое глубоко внутри, нашептывало мне, что мужчина не заслуживал моей грубости. Он отличался от основной массы капитолийцев. В нем не было напыщенности или манерного акцента, как у других повстречавшихся мне людей; лишь золотая подводка вокруг глаз. - Это мое упущение, - говорит Цинна сдержанным тоном. – Я знаю, о чем ты думаешь: что я один из тех, кто хочет прославиться за твой счет. Это не так. Краем глаза отмечаю, что его черты остаются спокойными, разве что на переносице собираются несколько неглубоких морщин. Если он лгал, то безупречно умел владеть своим лицом. - Тогда зачем Вы здесь? - Можешь мне не верить, но я хочу помочь. Странное суждение. Помочь мне – значит погубить других более слабых трибутов, за которых некому вступиться. Но, в конце концов, какое мне до них дело? В первую очередь я должна думать о себе. Шорох за нашими спинами отвлек нас от созерцания городских красот. В комнату тихонько вошла молодая девушка с подносом. Она поставила на стол, расположенный между двумя ярко-красными диванами, несколько горячих блюд и аккуратно разложила столовые приборы, после чего с покорным видом встала у стены. Мое брошенное «спасибо» подействовало на девицу подобно слабому разряду тока. Сжавшись в комок, она дождалась разрешения Цинны и только тогда покинула помещение. - Она безгласая, - поясняет мужчина, наткнувшись на мой взгляд. Ангер рассказывал, что люди, рискнувшие бросить Капитолию вызов, часто попадались в сети миротворцев. Их наказывали по всей строгости: отрезали языки и, лишив прав, отправляли прислуживать в самые затхлые места. Считалось, что они не достойны даже слов благодарности. До самой смерти безгласые будут слышать лишь приказы и терпеть унижение. Раньше я думала, что деда приукрашивал историю, чтобы его любопытная воспитанница не вздумала соваться в людные места, но оказалось, что реальность гораздо хуже. Наверное, будь я на месте этой девчонки, то выбрала бы виселицу. Я надеялась, что не выдала удивления и тревоги, поселившихся в груди, или же Цинна просто не придал этому значения. Мы сели за стол друг напротив друга и приступили к еде, чудесный запах которой заполнил небольшую комнатку. Запеченная индейка стоила того, чтобы вцепиться в нее руками, но, ощущая на себе пытливый взгляд, я поймала себя на том, что пользуюсь вилкой и ножом. Карие глаза человека напротив выводили из равновесия. Стилист не притронулся к блюду и без стеснения наблюдал за своей подопечной, тем самым окончательно лишив ее аппетита. Откусив небольшой кусочек горячей булочки, отодвигаю в сторону полупустую тарелку, показывая, что больше не хочу есть. Дома Ангер бы отчитал меня за остатки пищи, которые придется выбрасывать, но здесь к такому относились с пониманием. - Вы говорили что-то про мои шрамы, - напоминаю стилисту, откидываясь на спинку дивана. – Что они могут сыграть нам на руку, так? - Верно, я не собираюсь делать из тебя простушку с милым личиком, - согласно кивает он. – Если быть честным, у меня подготовлено для тебя несколько образов, но я не могу определиться. - Надеюсь, это не роба шахтера с каской, - поддеваю его с язвительной усмешкой на губах. - Нет, мы обойдемся без этого, - Цинна пододвигается на край сидения и сцепляет руки на столе в замок. – Скажи, как ты относишься к огню? Странный вопрос вызывает у меня легкое недоумение: - Нормально отношусь. Он согревает от холода, на нем можно приготовить пищу. - А еще? - Вы сейчас испытываете меня, да? – спрашиваю, с прищуром вглядываясь в спокойное лицо мужчины. – Не проще показать мне все Ваши варианты и выбрать лучший из них? Пауза, которая длится всего пару секунд, ощущается длиною в вечность. Наконец, стилист прерывает зрительный контакт и, расслабленно откинувшись на спинку дивана, говорит без тени сомнения в голосе: - Забудь про огонь. Я знаю, какой тебе подойдет образ. Прикусываю щеку зубами, пытаясь сдержать негодование. Я догадывалась, что с самого начала стилист пытался расколоть меня, будто скорлупу грецкого ореха, но попридержала недовольство в узде. Не было смысла спорить с человеком, который разбирался в чем-то лучше тебя. А в том, что Цинна мастер своего дела, я не сомневалась.