Ничего личного, я просто хочу все изменить

-Нельзя, запомни! Тебе ни в коем-случае нельзя выделяться среди остальных трибутов! Невольно вздрагиваю, когда Ангер со всей силы хлопает ладонью по столу. Он был в бешенстве. -Почему? – осмеливаюсь спросить. – Как я иначе смогу заполучить спонсоров? -Никак, - отвечает старик с тяжелым вздохом, усаживаясь на стул. – Тебе придется полагаться только на свои силы, потому что на арене тебе никто не поможет. Ты должна стать невидимкой. В голове раз за разом прокручивался строгий наказ Ангера, который я бессовестно нарушила еще на жатве, выставив себя не в лучшем свете перед телекамерами. Да, это был идеальный образ для будущего победителя, но не для трибута, который должен «стать невидимкой» среди остальных игроков. Далее еще интереснее. На параде Цинна сделал все возможное, чтобы наша колесница произвела настоящий фурор, не оставив мне ни единого шанса. Капитолийцы говорили о нас с Питом. Они говорили обо мне. Оставалось единственное верное решение: выставить себя слабачкой. Сделать так, чтобы капитолийцы быстро утратили интерес к моей персоне, присудив все предыдущие заслуги ментору, стилисту и подготовительной команде. Кто захочет ставить на игрока, который даже оружие правильно в руках держать не может? Казалось бы, простое задание, но и здесь я облажалась… С такими тяжелыми мыслями я захожу в главный зал нашего пентхауса, обнаруживая Хеймитча у барной стойки. Тот стоял ко мне спиной и гремел стаканами, совсем не стесняясь шума. Недовольно хмыкаю. Кто бы сомневался, что наш ментор напивается вместо того, чтобы выполнять свои прямые обязанности. До чего же мерзкий тип. Пока он меня не обнаружил, быстрым шагом пересекаю комнату, чтобы добраться до коридора, ведущего в мою спальню. Но, видимо, сегодня точно не мой день. -Долго еще будешь от меня бегать? – хриплый голос останавливает меня в шаге от спасительной темноты. Прикрываю веки, медленно выдыхая через нос, и разворачиваюсь, натыкаясь на пронзительный взгляд. Мужчина не выглядел пьяным, но слегка пошатнулся, когда сделал пару шагов в моем направлении. Одну руку он положил на спинку кресла, другой – ловко удерживал на весу стакан с прозрачной жидкостью. -Я не бегаю от тебя, - заявляю довольно грубо. -Да? – Эбернети нахмурился в притворном удивлении. – А мне вот так не кажется. Вечно запираешься в своей комнате, не здороваешься. Я разочарован: ты даже перестала мне грубить. Скрещиваю руки на груди, желая возвести между нами невидимую стену и поставить точку в бессмысленном разговоре. -Если ты так просишь, я могу исправить это прямо сейчас. Ментор усмехается, но его серые глаза остаются как никогда серьезными. Казалось, в данную минуту он думает о гораздо более важных вещах, где нет места глупым шуткам. -Для начала ответь на два моих вопроса, - Хеймитч замолкает на пару секунд, чтобы сделать небольшой глоток янтарной жидкости, и спрашивает: - Зачем ты вызвалась добровольцем, Скаер? Воздух словно разом вышибают у меня из груди. Я стою неподвижно, боясь пошевелиться и малейшим движением выдать себя с потрохами, потому что никогда не умела врать. Не в такие моменты, когда твои мысли могут прочитать, словно печатный текст на бумаге. Между тем, ментор продолжал добивать меня: -И почему, когда я смотрю на тебя, у меня перед глазами встает лицо другого человека? Невольно вздрагиваю, встречаясь глазами с мужчиной напротив. Мой растерянный вид говорил ему о том, что сейчас он надавливает на нужные рычаги. Я прекрасно понимала это, но не могла нацепить на себя каменную маску. Самообладание трещало по швам, выпуская наружу что-то очень давнее… болезненное. -Девушки, - задумчиво изрек Эбернети, не желая спускать меня с крючка. – Красивой девушки, попрошу заметить. Впившись в ладонь ногтями, пытаюсь найти в голове любую отговорку, любой дурацкий повод, чтобы покинуть комнату. Не получается, ноги словно пригвоздили к полу, а тело сковало судорогой. Я ждала следующих слов, хотя знала, что они принесут мне только боль. -Ее звали Шеннон. Дорогу перед глазами мешают разобрать подступившие слезы; рот кривится в беззвучном рыдании. Я бегу по темному коридору, запутавшись в собственных действиях, желаниях и мыслях. Бегу до тех пор, пока поток свежего воздуха не выводит меня на балкон, и вцеплюсь в перила железной хваткой. Из горла против воли вырывается отчаянный крик, похожий на вопль раненного животного перед неминуемой гибелью. Я кричу, сбрасывая с себя всю боль, все переживания и обиды, копившиеся годами у меня в душе, а потом, когда кричать сил уже не остается, опускаюсь на колени, продолжая обеими руками цепляться за ограду – мой спасательный круг в этом жестоком мире. Обессиленно давлюсь слезами, пока чьи-то руки не опускаются на мои поникшие плечи, бережно поворачивая лицом к себе. Так меня обнимал только Ангер, когда понимал, что перегнул палку с образом сурового воспитателя, и пытался загладить свою вину. Воспоминание о нем согрело душу, и я поддалась. Не стала превращаться в колючего ежа, а беспомощно уткнулась носом в грудь ментора, показывая, что тоже могу быть слабой девчонкой. Смешно, но на эмоциях я могла бы не признать Хеймитча, если бы не запах перегара.

***

-Она очень добрая была, - губы ментора скривились в легкой улыбке. – Любой бедняк, старая бабка или ребенок – все равно. Твоя мама никогда не могла пройти мимо, чем-нибудь да помогала. Забравшись с ногами на диван, делаю небольшой глоток из бутылки, которую пригрела у себя под боком. Невольно морщусь. Слишком крепко для человека, который в первый раз пробовал алкоголь. -За это ей часто доставалось от отца, - мужчина слегка нахмурил брови. – Он учил Шеннон, что надо думать только о себе и о своей семье. Чужаки не вспомнят благодарности и не помогут, когда ей самой понадобится помощь. Целый час мы сидели в гостиной после того случая на балконе. Я не могла и не хотела оставаться одна, необходимо было с кем-то поговорить. Никогда бы не подумала, что Хеймитч так хорошо подойдет на эту роль. А самое главное, он знал мою маму еще при жизни, еще до тех злополучных игр… Я видела: ему было непросто. Ментор вспоминал своего погибшего трибута сквозь пелену вины и раскаяния, что не смог спасти, вернуть домой. Конечно же, рассказ не шел без выпивки. -Знаешь, - Эбернети окинул меня задумчивым взглядом, - у тебя ее глаза… и волосы. Шеннон ими очень гордилась. Никогда не позволяла к ним прикасаться. Убираю выбившуюся прядь за ухо, невольно пропуская локон сквозь пальцы. Теперь понято, откуда взялась такая неприязнь к прическам и креативным стрижкам, которые мне навязывала команда подготовки. -Но в остальном, - мужчина криво усмехнулся, - ты ни капли на нее не похожа. У твоей мамы был прекрасный характер, в отличие от тебя. Мне бы разозлиться, но обжигающая жидкость в моей крови сильно затуманивала рассудок. Оставалось только вертеть бутылку в руке, догадываясь о выпитом количестве, потому что никто не посчитал нужным воспользоваться стаканами. Перевожу взгляд на ментора, который развалился на своем кресле с видом истинного короля. Если моя мама была участницей 58-ых Голодных Игр, то, получается, прошло уже около шестнадцати лет. Это много. Этого вполне достаточно, чтобы забыть, какие у человека были глаза и волосы. Но Хеймитч не забыл, что поселило в моей груди странное беспокойство. -Моя мама… - сглатываю, ощутив непреодолимую сухость в горле. – Кем вы приходились друг другу? Эбернети вздрагивает, словно его поразил слабый разряд тока. Рука его тянется к собственной бутылке, которая до этой секунды покоилась на столе. Перед тем, как спросить, он делает большой глоток. -Ты, правда, хочешь это знать? -Я думаю, у меня есть право. -Это не сделает тебя счастливой, Скаер, - в голосе ментора таится бесконечная усталость. – К тому же, счастливый мирок, который ты придумала для своих родителей, может очень быстро рухнуть. Резво вскакиваю с дивана, упираясь руками о стол, потому что ноги не желают держать меня. Перед глазами все плывет, а голову разрывают тысячи мыслей. Я могу лишь отрицательно качать головой, словно сумасшедшая, и корить себя за заданный вопрос. -Не может быть, - шепчу, хватаясь за спинку дивана, чтобы обойти его с другой стороны. – Чтобы ты... и она… Мужчина делает очередной глоток прямо из горла. -Почему? Раньше я был довольно хорош собой… -Замолчи! – вырывается из груди яростный крик. – Мой отец любил маму! И она его тоже! Зачем ты лжешь!? Если бы я не знала Хеймитча, то подумала бы, что он раскаивается. Такой утомленный у него был вид. -Любил или нет, - сказал он, - но иногда в жизни случаются разные вещи. Вцепляюсь в голову обеими руками, взъерошивая и без того лохматые волосы. Меня буквально разрывало на части, выворачивало наизнанку от одной только мысли, что этот человек… этот пьяница мог быть вместе с моей матерью! И я бы рада наплевать на все, назвать его лжецом и запереться в своей комнате, но это бы не помогло. Я знала, что сейчас он говорит правду, а от нее не убежать. Как бы мне того не хотелось. Злой смешок срывается с моих губ. Выпускаю пальцы из волос, сжав ими мягкую обивку дивана, и вцепляюсь глазами в мужчину напротив. -Хочешь сказать, что ты ее любил? – выплевываю с издевкой. – Могу представить, как долго ты убивался после смерти. Наверное, опустошил весь бар, если не больше! А потом, что ты сделал!? Ничего! -Ты можешь винить меня, сколько душе угодно, - после моих криков голос Эбернети кажется слишком тихим, - но Шеннон это не вернет. Отшатываюсь от дивана, глядя на ментора с презрением, сдерживая внутри гнев, что копился в душе долгие годы и сейчас рвался обрушиться на единственного человека, который мог помочь моей маме на арене. Он прав. Конечно, он прав. Ее ничего уже не вернет. Но с хорошими спонсорами, оружием, едой и поддержкой вне арены она, возможно, была бы сейчас жива. Как и отец. «Но тогда бы ей пришлось стать убийцей, - звучит голос в собственной голове. – А ты знаешь, что Шеннон скорее бы отдала свою жизнь, чем забрала чужую». -Только от этого не легче, - шепчу одними губами, опустив глаза в пол. Тяжелым грузом на плечи наваливается усталость, под напором которой колени начинают судорожно трястись. Или так проявляется реакция моего организма на яд из бутылки. Во всяком случае, этот яд направлял мысли в иное русло. Не о матери. Не о Хеймитче. Сейчас он был мне необходим. Схватив с дивана стеклянную бутылку, кривой походкой ухожу в свою комнату – спасительный уголок, где хотя бы ночью мне дают насладиться уединением. Хотелось забыться и уснуть.