Ничего личного, я просто хочу все изменить

«Ноль баллов», - эхом отдавались в голове слова Цезаря Фликермена. Я сидела неподвижно, словно каждую конечность сковало льдом, а перед глазами все еще крутилась последняя оценка, выставленная распорядителями. И как на нее реагировать? Боковым зрением ловлю обеспокоенные взгляды, обращенные в мою сторону. Никто не смел первым раскрыть рта после затянувшегося молчания. Они ждали, постепенно оттаивая от нахлынувших эмоций, пока Эффи не вскочила с дивана, собираясь высказаться в привычной манере. Ей не дал Хеймитч. Резко поднявшись на ноги, он со всей силы пнул журнальный столик, на котором стояли напитки. Белоснежный пушистый ковер покрылся разноцветными пятнами, пока ментор заливисто ругался, наматывая круги по комнате. Команда подготовки явно не ожидала от него такой бурной реакции. За время моего пребывания здесь мужчина ни разу не повысил голос, а тут прямо целый концерт. От привычного безразличия следа не осталось. -Хеймитч, тебе надо успокоиться, - попытался вразумить его Цинна. Мужчина вперил в него яростный взгляд, но пальцем показал на меня: -Какого черта они ничего не поставили, если знали о ее навыках!? Что за дурацкая игра!? Сквозь защитную стену, выстроенную моим мозгом, начинали пробираться мысли. Много мыслей о случившемся. В какой-то момент нервы не выдержали: из моих уст вырвался смешок, затем еще один и еще. Плечи затряслись от смеха; спустя десять секунд я уже медленно сползала с кресла в приступе истерики. «Кое-кому явно пора лечиться, - издевался внутренний голос, который я сейчас была не в силах заглушить. – Да, Скаер?» Моя реакция поставила окружающих в еще больший тупик, а Эбернети все орал и орал, сметая на пути каждую неугодную ему вещь. В конце концов, его внимание пало на меня – заливающуюся смехом девку, усевшуюся прямо на полу около кресла. -Конечно, я понял, - подозрительно спокойным тоном говорит ментор, медленно приближаясь в моем направлении. – Это не распорядители… Желание смеяться быстро исчезает, когда он встает прямо надо мной и, нагнувшись, крепко хватает за плечи, грубо встряхивая мою тушку. В какой-то момент я испугалась, что мужчина вот-вот меня ударит. Глаза у него горели от злости, грудь бешено вздымалась, а отросшие волосы растрепались в разные стороны. Он был в ярости. -Ты могла набрать баллы, - говорит Эбернети, испепеляя меня глазами. – Но вместо этого включила свое чертово упрямство. Захотела выпендриться? Или ты правда думаешь, что сможешь победить без чужой помощи? -Без твоей уж точно, - шиплю сквозь зубы. Меня в очередной раз встряхивают, прикладывая спиной об подлокотник кресла, с криком: -Чертова идиотка! -Хеймитч, отпусти ее. Цинна как всегда невозмутим; кладет ладонь на плечо ментора, мягко отстраняя его от меня. Получается. Мужчина быстро встает на ноги и грузным шагом отправляется в столовую, не желая больше находиться в нашем обществе. Отрываю взгляд от дверного проема, когда стилист приседает и бережно касается моего локтя. Пока остальные пытаются выйти из оцепенения, он беспокоится, спрашивает, все ли в порядке. Киваю и поднимаюсь с холодной плитки, пользуясь предложенной помощью. Пит сует мне прямо под нос стакан с водой. Отмахиваюсь от него, словно в забытье, и бреду в другую комнату, откуда доносился звон посуды. Несколько бутылок из бара валяются на полу, разбитые в дребезги. Эбернети это ничуть не смущает. Все, что ему необходимо для счастья, находится прямо под рукой. Надо только совершить глоток, который мужчина не успевает сделать, потому что я выбиваю стакан из его ладони прежде, чем он подносит тот к губам. Еще один угол усыпан осколками. Запах дорогого коньяка въедается в не менее дорогой паркет. -Думаешь, я поверю, будто ты так печешься о моей жизни? – в моем голосе нет злости, лишь желание что-то доказать. – Что в тебе вдруг проснулись отеческие чувства, поэтому ты сорвался? Так все ложь, Хеймитч. Все это ложь! Он молчит. Оперившись руками на столешницу, смотрит на бутылку с темно коричневой жидкостью, словно читает что-то очень важное на этикетке с надписью: «Золотой век Капитолия». -Я же все понимаю, - тихо говорю, чтобы меня мог услышать только ментор. – Тебя гложет, что ты не смог спасти Шеннон. А тут такой случай подвернулся, чтобы отдать должок. Лучше не придумаешь. Мне необходимо услышать его ответ, язвительный комментарий, крики… да что угодно! Потому что видеть, как человек ломается изнутри, теряя собственную суть, невыносимо. Эбернети сейчас был к этому очень близок. Но когда я вновь раскрываю рот, чтобы вернуть его в чувства, мужчина оживает и заливается диким хохотом. Меня передергивает. Стараясь сдержать слезы, добираюсь до спальни и приваливаюсь спиной к стене, чтобы скрыться от посторонних глаз. Хотелось плакать, но еще больше хотелось разрушить все до основания. Перевернуть комнату верх дном, выплеснув злость, разрывающую грудную клетку на части. Мягкое касание к моему плечу отгоняет глупые мысли. Тело за секунду каменеет. Но когда Цинна медленно становится напротив, вовлекая меня в теплые объятия, напряжение рассеивается. Я поддаюсь и утыкаюсь носом в его воротник, вдыхая аромат дорогого парфюма. Больше не было сил прятаться под колючим одеялом из собственных страхов. Я хотела открыться хоть кому-нибудь, потому что нести эту ношу одной было слишком тяжелой задачей. А Цинна поймет... Он здесь единственный, кто пытался заглянуть глубже остальных, а не рубить с горяча. Поднявшись на цыпочках, шепчу ему на ухо как можно тише: -Где нас не смогут подслушать?

***

Шум улиц и крики, в которых угадывались имена трибутов Голодных Игр, перекрывали тишину, создавали ощущение, будто мы находимся в месте, куда не пробираются лапы Капитолия. Жалкая иллюзия, но благодаря ей я впервые после Жатвы смогла вздохнуть полной грудью. Мужчина держался поодаль. Знал, что мне тяжело раскрываться перед людьми, поэтому не хотел вторгаться в мое личное пространство. Он терпеливо ждал, когда я начну рассказывать, пожалуй, самую страшную из своих тайн. -Шестнадцать лет назад моей матери выпал жребий участвовать в Голодных Играх, - губы тронула горькая усмешка. – Ей оставалось переждать всего один год, а она с грудным ребенком на руках. Не повезло, так не повезло. Держась за перилла, Цинна оглядывал город и терпеливо слушал каждое мое слово, будто боялся нарушить тонкую грань между нами. Словно мы находились на льду, готовому с треском провалиться от малейшего неосторожного движения. -Она три дня истекала кровью от укусов переродков. Это была долгая и мучительная смерть. Распорядители постарались, - в голосе звучала неприкрытая ненависть; я продолжила говорить спустя несколько секунд: – Мой папа не смог смириться с ее потерей, поэтому отдал меня на воспитание своему отцу и тем же вечером исчез. Сказал только дедушке на прощанье, чтобы тот укрыл меня в лесу от миротворцев. Пальцы нервно теребили края майки. Тяжело вытаскивать с пыльной полки чемодан, который с трудом удалось туда запихнуть. Мне хотелось думать, что я уже давно справилась, что не чувствую глухой боли, раз за разом прокручивая в голове свою историю. Все была ложь. Не справилась. Не забыла. -Мало кто знает, что у моего отца был родной брат, который смог пригреть себе хорошее местечко в Капитолии. Сенека Крейн. Даже фамилия другая, - не могу сдержать злой насмешки. – Вот он и сыграл решающую роль. Помог папе добраться до Капитолия и спрятал от миротворцев. Не надо думать, что Сенека святой человек. Тогда он еще не был главным распорядителем и готов был пойти на многое, чтобы им стать. С удивлением ощущаю на своей щеке соленные слезы и утираю лицо ладонями, будто это сможет спасти меня от нахлынувших эмоций. Огромный резиновый шарик, наполненный водой, начинал трещать по швам от напряжения. -Папа хотел отомстить. Так сильно хотел, что тронулся рассудком и убил… но не того. Распорядителя нашли мертвым в его же доме, а вместе с ним - моего отца, который даже не пытался бежать. Он не кричал, не дрался и полностью признал вину в суде, - останавливаюсь, чтобы облокотиться затылком о холодную стену и прикрыть веки. – Его казнили на следующий день. Позорно застрелили перед телекамерами, показав всему Панему, кто здесь настоящий хозяин. А дальше… ничего не изменилось. Сенека занял кресло главного распорядителя, но детей все равно продолжали забирать из года в год. Отец убил не того… Открываю веки, встретившись глазами с Цинной, который повернулся ко мне лицом. Остается последняя фраза. Когда я скажу ее, стилист может начать презирать меня, может даже сдать президенту, как истинный капитолиец. Знаю, риск огромен, слишком многое стоит на кону. Только вот молчать больше нет сил. -…я не совершу его ошибки. Слова тонут в шуме ночного города. Я сама тону, но теплые руки словно вытаскивают меня из пропасти и бережно притягивают к мужской груди. Просто по-человечески, без каких-либо корыстных намерений. Просто чтобы меня поддержать.