Рой жалящих пчел

Ураган резкими порывами пронизывал кроны деревьев, оголяя их, закручивался вихрем в увядшем саду и тоскливо подвывал, пытаясь настойчиво проникнуть сквозь щели в хлипкое жилище, затерянное среди леса и казавшееся заброшенным. Но это было не так. Наруто открыл глаза и осмотрелся. Потерявшая цвета и любые намеки на уют угрюмая комната была чужой. Ему пришлось сосредоточиться, чтобы понять, где он находится. Нанесенные на стены, потолок и косяки дверей до боли знакомые символы, ограничивающие потоки чакры, помогли ему вспомнить. Будучи ребенком, он от скуки часами мог обводить их по контуру, пока Минато читал или тренировался в одиночестве. Такая же вязь шла по дорожкам вокруг скромной обители, по крыше и даже рамам окон. Когда-то он жил здесь вместе с отцом - в старом доме на плато. Вновь проснувшись в этом месте месяц назад, Узумаки увидел сквозь дверной проем взбудораженного Шисуи и стоящего рядом измученного Мадару. Захотелось многое сказать последнему, но язык не слушался, все тело онемело, словно обескровленное. Пятый что-то тихо спросил. Обычно довольно невозмутимый медик не сдержал своего удивления, тем не менее сумел четко ответить: - Эти печати не влияют на циркуляцию чакры, только не позволяют сконцентрировать ее, - оценивающий взгляд на объятого лихорадкой Наруто. – Это то, что я думаю? Он на самом деле… - Мало, - отстраненно проговорил хокаге, игнорируя подчиненного. – Используй браслеты. Замешательство и непонимание младшего Учихи можно было уловить буквально физически. - В нем три моих демона, - пояснил Мадара, потирая правую руку и кривясь, как от мигрени. – Исполняй! Смиренное: «Как прикажете», - в ответ, несмотря на недоумение: что же могло произойти? Браслеты предназначались для преступников или пленных, чтобы подавить способности к дзюцу. Хуже только татуировки, почти лишающие способностей, такие были у Четвертого. - Залечи его раны и позаботься об остальном. Глава селения ушел и с тех пор больше не появлялся. Шисуи же регулярно посещал проблемного юношу, исполняя поручение, заботился об остальном, постепенно поднимая его на ноги. Каждый раз, помимо еды, приносил с собой что-то, как считал, необходимое молчаливому заключенному: чистые вещи, книги или свитки, безделушки, чтобы привнести немного комфорта в пустое помещение с облезшими стенами. И никогда не спрашивал ничего лишнего или неудобного, прекрасно понимая: дела каге его не касаются, - лишь скупо рассказывал о происходящих событиях в деревне. Но, испытывая профессиональный восторг, ощущая биение жизни в теле своего необычного пациента, не мог унять любопытство и смущал его неожиданными вопросами. Когда Наруто окончательно пришел в себя, то стал уговаривать своего единственного посетителя передать сходящему с ума отцу сообщение, хоть намек о себе. Но Учиха наотрез отказался быть почтальоном. «С Минато все хорошо. Он думает, ты сейчас проходишь подготовку для вступления в спецотряд». Эта простая фраза вызвала почти истеричный смех несостоявшегося «капитана». Неделя пролетала за неделей, и даже такая жизнь стала казаться нормой, а появления Шисуи были единственным способом разделить их между собой и придать смысла. Иногда Узумаки пытался вспомнить сражение у вулкана, но в голове остались лишь вспышки неясных образов: неба, закрытого грозовыми тучами, запаха гари, щекочущего нос, опасно спокойного взгляда Учихи, смотрящего на ученика странно, изучающе. А еще чувства, что все произошедшее - какая-то невероятная ошибка. По ночам его часто будили сны, в которых три рыжеволосые женщины, искривленные, будто сломанные куклы, заторможенно оборачивались к нему и что-то шептали, но их слов было не разобрать. Потом они громко кричали от боли, и их головы скатывались с плеч, падая на землю, а губы при этом продолжали двигаться. Только тогда в шелесте сухих листьев шепот голосов становился понятным: «Ты тоже должен был умереть». Однако эти неприятные видения порождали мысли не о жалости к тем, кто все же был ему кровной родней: ни к по своему правой жрице, ни к ее несчастным дочерям, безропотно повсюду следовавшим за матерью, - а к себе. Он не помнил их смерти, но явственно осознавал, что вполне мог быть похоронен под серым саваном вулканического пепла вместе с ними. Поднявшись со скомканного футона, джинчуурики отправился приводить себя в порядок. Пощелкав выключателем, с разочарованием понял: в доме в очередной раз нет света, которого, скорее всего, не будет до самого вечера. Как назло, пороги будто издевались над ним и то вырастали, то уменьшались в полумраке, заставляя спотыкаться. Сбив ноги, но добравшись до ванной, Наруто встал у пузатого металлического чана и отодвинул в сторону крышку, набирая ледяной воды в ковш. Утренние процедуры давались ему с трудом. Умываясь, он не привык дрожать и покрываться гусиной кожей, рискуя простудиться. Невыносимо хотелось забраться в горячую ванну и греться в ней, пока с костей не сойдет иней. Стремительно обтираясь махровым лоскутом ткани, Узумаки наткнулся взглядом на свое растрескавшееся, подавленное отражение и замер. Не глядя, повесив полотенце на крючок, придирчиво рассмотрел себя. Вид был не из лучших, и причин тому имелось много. Окоченевшими, непослушными пальцами, он стал расстегивать мелкие пуговицы, чтобы снять рубашку. Наконец, победив эту неприятность, блондин поднес руку к оголенному животу, но не коснулся его. Он и подумать не мог, что с ним может произойти нечто подобное, и был сбит с толку. Дурманящее ощущение важности своего состояния прошло. Так и не решившись провести ладонью по загорелой коже, лишь грустно улыбнулся, скользнул взглядом по мутной поверхности зеркала и покинул комнатку, жалея пока еще рельефный пресс. То, что руководило им и придало сил пойти против учителя, вселяя уверенность в правильности поступка, развеялось, не оставив и следа. Наруто раскаивался в сделанном выборе. Хотя знал: верного решения не существовало. Все они вели к одиночеству. Но ему удалось спасти этот мир, пусть не себя. Поежившись от сквозняка, юноша отправился на поиски более подходящей одежды. Прошлепав босиком обратно в прогретое помещение, он нашел среди заботливо отставленного Шисуи добра безразмерный свитер и натянул на себя, блаженно утопая. На улице бушевала непогода, на стекло иногда падали крошки снега, а пленнику нестерпимо хотелось наружу. Ему намеренно не оставили обуви и верхней одежды, но он регулярно выходил в погибший сад прогуляться. Только так можно было справиться с унынием и неведением, которые изводили его. Поджав пальцы на ногах, Узумаки без лишних колебаний набросил на себя одеяло, закутываясь в него с головой, и отодвинул наружную дверь в сторону. Он едва не был снесен ветром, но остался тверд в своем намерении хоть на чуток выбраться из тюрьмы. Решительно усевшись на ступеньки у выхода, храбро подставил лицо под колючие снежинки. Главное, чтобы дотошный медик не поймал его за этим занятием, думал баламут, вдыхая свежий и влажный воздух и любуясь вымокшим, точно бродячий пес, лесом, пытаясь угадать, кто приставлен следить за ним. Состав его личных стражей не менялся с детства. - Ты замерзнешь. Юноша, внутренне каменея от ужаса, порывисто вздохнул, но не обернулся, лишь весь съежился в своем коконе. За его спиной был вовсе не тот, кого он ожидал сегодня. Мадара снизошел до появления здесь, придумав, наконец, как ему следует поступить с предавшим учеником. Наруто не смел считать себя в первую очередь его любовником. - А тебе не все ли равно? - хрустящие нотки в голосе, вызов и упрямство – он не может повести себя иначе, даже несмотря на страх. Послышалось задумчивое хмыканье. - Мы пришли к тому, с чего начали, - проговорил мужчина, опираясь плечом на стену, - в тебе моя чакра. А потому мне не все равно. Наруто вздрогнул. И не от промозглой стужи. С губ сорвалось облачко пара. - Я верну ее добровольно. Всю без остатка, если позволишь ему жить. Молчание. Оно орудие тоскливой тишины, которая была неизменной спутницей полуживого старика в подземном убежище много лет. В те дни можно было слышать, как крошатся кости в его дряхлеющем теле. - Обещаю, - последнее, что молодой Мадара мог допустить - это позволить беззвучию, напоминающему о прошлом, продолжаться. К тому же он никогда не убивал детей. Наруто почувствовал облегчение, о себе он не беспокоился. Застывая, Узумаки не мог заставить себя сдвинуться с места. Ему казалось: шевельнись он хоть на миллиметр в сторону – и все непоправимо изменится в обстановке, в которой можно говорить с Учихой о том, что тысячи раз прокручивал у себя в голове, когда даже сама мысль высказаться вслух пугала его. - Шисуи обещал позаботиться о ребенке, когда он родится. Возможно, Сакура не будет безумно счастлива, но она хорошая мать… И опять гнетущее молчание. Пятый отшатнулся от стены и подошел к сжавшемуся комочку в пуховом одеяле. «Птенец, не иначе». Жестокость, обжигающие страсти, жадность и расчет. Все это стало фундаментом их отношений. В которых не было ни равенства, ни искренности. Они оба это понимали. Только лишь Наруто позволил себе немного забыться и предаться неестественным, не имеющим будущего мечтам. Но то, что однажды толкнуло великого шиноби на завоевание расположения и доверия одного мальчика, даря тому повод для грез, имело под собой и еще менее ясную тогда, но теперь очевидную цель – похоже, он тоже хотел обмануться. - Если я пожелаю, соколу вовсе не обязательно будет умирать, - прошептал Мадара на ухо затворника, поваливая на пол и несильно сдавливая его горло. – Если пожелаю… В ответ удивление и сногсшибательная растерянность в глазах. Пятый намекал на погибшего из прихоти Сорвиголову. Оба они замирают, будто ожидая чего-то. Узумаки представил между ними натянутую до предела пружину, которая в любой момент должна была либо треснуть и разлететься в стороны, либо стремительно сжаться и больше никогда не растягиваться столь опасно сильно, только неизвестно, что послужит причиной тому или иному исходу. Мадара мучил его, нарочито долго принимая свое решение: сколько стоит жить подопечному? Не лучше ли навсегда избавиться от всего тревожного, повседневного, слишком эмоционального, оборвав через несколько месяцев этот сумасшедший пульс, или же позволить себе обрести что-то новое, но слишком незнакомое, необычное и словно незаслуженное. Хватка превратилась в невесомое касание пальцами оголенной кожи, пробуждающей приятно знакомое клокотание чакры под ней; близость их тел приносила спокойствие; вздох одного стал выдохом другого. Но все еще оставалось неясным, путанным, легко исчезающим. Пружина затрещала от напряжения, мгновения отделяли ее от уничтожения. И Наруто мог бы смириться с этим. За взгляд чуть прикрытых темных глаз, наделенных демоническими искорками, за нежное движение кисти, приподнимающей его подбородок, за неповторимую дикую ухмылку, адресованную только ему в последний раз, он был готов умереть. - Я хочу, чтобы вы оба жили. Блондин не выдержал и всем телом выгнулся навстречу, прижимаясь вплотную и дрожа с головы до ног, ощущая тиски взаимных объятий пахнущего непогодой Мадары, ароматом, так соответствующим его характеру. Наруто любил бурю. Глубокий и долгий поцелуй был как невысказанное обещание все начать сначала и измениться самому, но гораздо надёжнее произнесенного в слух. Он получился настолько горячим, что воцарившийся холод отступил. - Ты не ушел добровольно, теперь я тебя не отпущу, - прошептал Учиха, немного отстраняясь и видя перед собой лишь приоткрытые, розовеющие губы, которые неуверенно, будто забыв, как это делается, поддавались улыбке. Наруто чувствовал себя самым везучим человеком на свете и обреченным одновременно. Оба они сейчас самозабвенно отдаются этим полным противоречий отношениям, оттого что немыслимо похожи. Не признают поражений, борются с трудностями до последнего и противопоставляются друг другу, ведь больше никто не смог бы вынести их неиссякаемой энергии. И им это нравится. - Ты держал меня здесь целый месяц, надел браслеты, словно на последнего преступника. Не прощу! - Узумаки сам не заметил, как начал новый виток бессознательного, но сладостного противостояния. Он честно пытался злиться, но перебирал пальцами длинные черные волосы и слабовольно подставлял шею для желанных поцелуев. - О, я на это рассчитываю, - отозвался виновник, несерьезно прикусывая кожу рядом с ключицей и наслаждаясь вызванным стоном. Кое-что от демонов он с удовольствием перенял как собственные привычки. Его руки властно и крепко сжали любимого, будто тот мог вдруг испариться. И с каждой минутой чистое вожделение накапливалось в нем все больше, сворачиваясь в тугой узел, который не оставалось сил удерживать, особенно, когда ему отвечали с тем же рвением и влечением. Хотелось вновь овладеть лисенком, властно, подавляюще, до изнеможения. Компенсировать упущенное. Теперь было жаль каждый впустую разменянный час. В какой-то момент Мадара оторвался от торопливого разворачивая складок одеяла, в которое раздражающе надежно был укутан его соблазнительный нарушитель спокойствия, чтобы мазнуть взглядом по пожелтевшему саду, прищурить глаза и резко закрыть дверь, не собираясь более выпускать тепло и позволять подглядывать за ними. *** Саске раньше покинул пост, едва дождавшись рассвета, и тут же помчался сквозь сырой туман к домику на плато. Это стало его ритуалом – самоистязающим, но предельно важным. Каждое утро после дозора он мучил и баловал себя, самозабвенно наблюдая за персональным наваждением. Улыбался, когда блондин совершенно непосредственно выбегал на задний двор без обуви или сонно потягивался перед окном. Злился, если тот возвращался в дом слишком быстро и прятался за его стенами. Терзался незнанием, когда появлялся Шисуи и закрывал ставни. Клялся сам себе больше никогда не приходить сюда и не видеть того, кто путает все его мысли, но неизменно возвращался вновь. И однажды решил для себя, что лучше навсегда остаться стоять на одном месте, чем гоняться за недоступным. Ему приходилось видеть со стороны достаточно разочарований тех, кто был смелее, они не были счастливее, нет. Учиха больше не искал свой путь. Он существовал и этого уже достаточно, хоть его все чаще утомляло такое положение вещей. Вначале он продолжал идти вперед, не представляя на самом деле, к чему движется, просто потому что дал обещание Итачи. Единственный брат едва не выбил из него клятву – жить, несмотря ни на что, и не злить Мадару. Сумел отвернуться от запретного, недопустимого, смирился со своим положением. Не позволил Наруто коснуться себя в госпитале, хотя невыносимо хотелось обратного. Искупал вину убийством беглецов. Ради своей семьи, надежды на что-то. Второй шанс – редкость для кого-то вроде него, а он его получил. Хотелось воспользоваться им в полной мере. Для чего? Все чаще в его голове возникал этот вопрос. Дожидаться приказов деспота? Продолжать послушно их исполнять…? Но стоило только увидеть Узумаки, опять запертого в этом проклятом доме, как все обещания перестали иметь значение. Пятый оставил свою зверушку. Но Саске не злорадствовал. Он был почти рад. Застрять в одном бесконечно повторяющемся дне показалось удачей, избавлением. Возможность просто быть здесь, на плато, рядом с тем, кого он мог бы убить в своих объятьях – отличный способ не подвести Итачи, родителей и провести целую вечность, наблюдая и не стремясь обрести нечто большее. Но Мадара решил украсть у него и эти ненормальные, ничего незначащие, но принадлежащие только одному ему часы забвения, появившись однажды, как раз в тот момент, когда он любовался розовеющими от холода щеками дурного блондина, завернувшегося в одеяло. И снес хрупкое равновесие в разуме Саске, с корнем вырывая все то, за что хотелось бы зацепиться, вновь забирая Наруто у него. Учиха, замешкавшись, стал отступать и спускаться к селению, стараясь быть как можно дальше от двух ненавистных ему людей, но не мог двигаться быстрее, ноги путались среди корней и вязли в грязи. Он уже слышал громкие голоса жителей, заполнивших улицы, когда почувствовал, что кто-то быстро приближается к нему. В этот раз его не простят. И отец не будет тайно горд его проделке, как в детстве. И рядом не будет брата, чтобы поддержать. Безразличие окончательно завладело Саске, он остановился, опустил руки, разворачивая ладони, показывая тем самым, что не собирается нападать или отбиваться. Плаксивая погода, разозлившись на него за это, резким порывом хлестко ударила по лицу влажным снегом, заставляя на считанные секунды зажмуриться. Но ему нечего было стыдиться. Когда все стихло, то он уже был окружен исполнительными АНБУ, ожидающими приказа. Они разорвали свой стройный круг только для того, чтобы впустить в него хокаге и немедля вновь сомкнули ряды. Рядом с Мадарой фигура Саске казалась изломанной, сухой веткой. Его голова была наклонена немного вперед и набок, кожа в неровном свете приобрела матово-серый оттенок. Волосы растрепались и падали на лицо спутанной паутинкой. - Отпусти меня, - прошептал он едва слышно. - Нет, - простой, предсказуемый ответ. Молодой человек не ожидал другого. - Отпусти меня! – в глазах завертелся калейдоскоп – откровенный, нахальный вызов, который нельзя проигнорировать. Кричать не хотелось, просто так получилось. - Нет, - на красивом точенном лице мужчины появляется неприятная ухмылка, такая же, как когда он понял, кто подглядывает за ним и беспечным Узумаки. Именно она вынудила Саске сорваться с места, оголить лезвие короткого меча и устремиться на своего повелителя. АНБУ же смиренно выжидали. Им не дозволяли вмешиваться. - Трусливый, - шаг в сторону – острие рассекает воздух. - Бесхарактерный, - легкий наклон головы - удар в пустоту. - Слабый, - почти ленивое движение рукой, блокирующее следующую атаку. Мадара сопровождал каждое движение юноши, колким словом, насмехаясь над ним. Развлекаясь его безнадежным положением. Он не ревновал, но проучить наглеца считал необходимым. Тот почему-то считал, что имеет право быть возмутительно близко к Наруто и нагло наслаждаться моментами, которые не должны ему принадлежать. Юный Учиха оскалился, отскакивая от соперника. Красные угли пылали в глубине его глазниц, изжаривая остатки того, что можно назвать здравым смыслом. И вновь нападение. Сильнее, отчаяние, бесконтрольнее. - Отпусти! Клинок, напитанный бешеной чакрой молнии, заставляет Пятого зашипеть от боли. Ткань его одежды на плече изрывается в клочья. Кровь в ране вскипает и моментально запекается, обжигая и причиняя сильнейшую боль, но Мадара лишь громко смеется. Небольшая передышка, и теперь он мучает противника. Сначала металлом, раня кожу и рассекая сухожилия неуспевающего уклоняться мальчишки и вынужденного скрыться за стволом широкого дуба. Потом огнем. Поток густого, как лава, пламени оставляет волдыри и ожоги на светлой коже, поселяя непроизвольную дрожь в обессилевшем теле, но не убивает. - Ты умрешь, как и положено шиноби, принадлежащему селению скрытого листа. Саске едва не падает, он весь покрыт сажей, а волосы обгорели. Облокотившись на дерево, вынужден тут же отдернуть руку - почерневшая кора еще дымится и жжется. Он пытается смотреть прямо. Но тяжело набухшее веко над левым глазом закрывается и мешает своему обладателю, а мышцы нервно сокращаются. - Надвигается война. Облако не простило смерть своей рыжей жрицы и ее прекрасных, невинных дочерей. Они собирают союзников. И ты послужишь мне, как и тысячи тебе подобных. - Нет, - хриплый голос едва слышен, но смыл сказанного невозможно не разобрать. Оружие вскинуто для новой атаки, но это лишь провокация, не агрессия или стремление защитить себя. – Убей… Пятый прищурился, на его лице появилось необычное выражение жалости. Когда-то Саске сопротивлялся всем, кому только мог, не терпя авторитетов. Но, отчаянно стремясь делать свободный выбор, брать то, что сам считает нужным, так и не смог понять, чего он на самом деле хочет и просто перестал добиваться чего-либо. Он уже почти мертв. Призрак себя самого, который рвется переступить черту и более не возвращаться. Не может сражаться ни за свои, ни за чужие идеалы, а хочет покончить с собой сейчас, потому что устал и ни во что не верит. - Безнадежный, – с призрением и едва заметным сожалением произнес Пятый, подходя вплотную к несчастному. - Наруто не стал бы твоим, даже если бы не было меня, - развернувшись, глава селения сделал жест рукой, отдавая приказ на что-то, и растворился в клубах дыма развеянной техники. «Свободен». Приговоренный бесстрастно обвел взглядом людей, обступивших его, опустил голову и негромко рассмеялся. Он почти не удивился, отметив шаринганы в прорезях масок каждого из АНБУ. Они всецело преданы и подчинятся своему господину, даже если тот прикажет убить их детей. Оберегать то, что хокаге считает важным, уничтожать ставшее ненужным. Сложись все иначе, он сам мог быть среди них. Сердце юноши безудержно забилось о стенки грудной клетки, словно в ней не стало места. Ему было безразлично, что скоро умрет, он боялся за Итачи, еще подростком вошедшего в этот особый отряд, братец обязательно совершит какую-нибудь глупость, чтобы не отпускать его. - Его здесь нет, - кто-то угадал мысли обреченного и милостиво развеял страхи. «Хорошо». - Простите, я подвел вас, Какаши-сенсей, - и смешливо, и безысходно, ведь уже не имеет значения, правда это или ложь. Один из АНБУ подался чуть вперед, но не успел ничего сказать. - Вы всегда видели в своих учениках то, чего нет. Говорил же вам - я мертвец. - Как и раньше, не соглашусь с тобой. Ты еще можешь все исправить, - этот негромкий, размеренный тон всегда нравился Саске. Хатаке был единственным человеком, способным что-то изменить в нем. Поэтому нельзя позволять ему ни говорить, ни думать так громко и понимающе. Не хочется быть наивным дурачком. Он выпрямился и с маниакальным выражением на лице закричал: - Не в этой жизни, учитель! Не в этой жизни! Почти неслышное – огонь – и звук шороха крон прорезается свистом кунаев, пронзающих плоть. Учиха вздыхает, отшатываясь, и замирает на бесконечно тянущееся мгновение, водя рукой по воздуху, что-то ища. Но не найдя опоры, он медленно оседает на землю и заваливается на бок, затихая. Безмолвные воины, не задерживаясь, покинули поляну, все, кроме одного, который так и не шевельнулся, смотря в одну точку. - Эгоистичный, упрямый, нетерпеливый ребенок, - опустошенно ругал Какаши, того, кто его уже не услышит. Он сдвинул маску и ненавистно стянул дзюкин на шею. Давший обет скрывать свое лицо не имеет право открываться хоть врагу, хоть соратнику, даже если тот на пороге смерти, но есть исключение. Мужчина сел на согнутое колено и наклонился, закрывая рукой глаза не врага или соратника, а кого-то большего. Сейчас он впервые имел право быть собой и не прятаться под обезличивающей тканью. Скорбь - единственное чувство, которое ему разрешено, потому что оно столь же разрушительно и непримиримо, как и судьба шиноби.