Синглы

Элли слышит звон десятка металлических пряжек со стороны раскрытого окна и ручка в ее руке, выводящая одну формулу за другой, дергается, безнадежно испортив знак «q». — Черт, — слышит она хриплый голос. — Гребанный гвоздь. Привет. — Привет, — отвечает она, не оборачиваясь. Делает вид, что поглощена работой. На самом деле, ни за что не вспомнит, какую переменную пыталась вывести. Финн забирается в квартиру целиком. Глубоко вдыхает. — Чем пахнет? — Пирог, — просто отвечает Элли и разворачивается к нему лицом. Финн пахнет сигаретным дымом и холодным железом. На кожаной куртке металла больше, чем во всей ее квартире. Драные до состояния марли джинсы держатся на честном слове. Синяк на его скуле почти зажил, оставив после себя лишь желтое пятно. Голубые глаза горят блядским огнем, поэтому Элли не смотрит в них без острой надобности. — С мясом? — спрашивает он беспардонно отодвигая листы с расчетами с края стола. — С индейкой, — поправляет его Элли, наблюдая, как парень опускается на ее стол тощей пятой точкой. — Я буду, — заявляет Финн и разглядывает содержимое стола. Берет кружку с остатками остывшего кофе, нюхает и, пожав плечами, допивает. — Сладко, — кривит нос и возвращает кружку на место. — Я не пью горький, — в сотый раз напоминает ему Элли. — Я знаю, — улыбается Финн. — Где мой пирог? — Твой? — скептично переспрашивает она. Финн в ответ улыбается широко и криво, и Элли сдается. — В духовке, — отвечает она. Бросает взгляд на часы. — И будет там еще десять минут. Финн снова хмыкает и оглядывает ее квартирку, словно сам не живет в такой же этажом выше. Его взгляд задерживается на ее маркерной доске, на которой она уже несколько дней с помощью теории относительности бьется над скоростью движения астероида-аполлона. — Кажется, там ошибка в единицах измерения, — замечает Финн. — Где?! — вскидывается Элли. — В массе, — поясняет он и складывает руки на груди. Элли прослеживает эволюцию единиц измерения и охает, когда понимает свою ошибку. Стул издает жалобный скрип, когда она встает с него, чтобы направиться к доске. Подхватывает зеленый маркер и переписывает формулу. — Милая пижамка, — за ее спиной весело бросает Финн. — Заткнись, — беззлобно отзывается она, но на всякий случай окидывает себя взглядом. — Розовые слоны… — продолжает Финн. — На розовом фоне. Радует, что не голова Эйнштейна, — сам себя успокаивает. — Финн, — угрожающе произносит Элли, закрывая маркер. — А я что? — улыбается он. — Я ничего. Она запахивает кардиган на груди, словно хочет защититься от его взгляда, и ежится. Силится что-нибудь сказать, но на ум ничего не приходит, и это ужасно ее злит. Элли закусывает губу и сердито сводит брови. — Выглядишь усталой, — ненавязчиво замечает Финн, нарушив молчание. Элли дергается на звуки его голоса, словно он вырвал у нее первенство в игре «кто первый заговорит». — Хочешь кофе? Горький и холодный, — спрашивает она, кивая на кухонную зону, где в мойке высится гора посуды. — Думал, ты не спросишь, — улыбается он и отлепляется от стола, прихватив ее кружку. Элли полощет вторую кружку и, скептично оглядев содержимое кувшина из кофеварки, разливает остатки кофе поровну. Он глотает горький напиток и не морщится. Элли понимает, что не хочет, чтобы Финн ушел. Разглядывает клепки на его куртке, виток татуировки, торчащий из-под ворота футболки. Она никогда не видела ее целиком. — Я написал новую песню, — делится Финн, голодным взглядом глядя на духовку. — Не обо мне, надеюсь, — шутит Элли. Надеется, что шутит. Финн хитро улыбается. Допивает кофе. — О таких, как ты, — отвечает он и начинает заново заправлять кофеварку. — О девочках-умницах в чьих душах пылает ад. — В моей душе ничего не пылает, — вставляет Элли. — Мне-то не заливай, — просит Финн, обернувшись через плечо. Элли складывает руки на груди, запоздало осознав, как по-детски это выглядит. В розовой-то пижаме. — Ты избегаешь смотреть мне в глаза, — словно это все объясняет, произносит Финн. — И что? — Мне в глаза не смотрят те, кто боятся своих желаний, — улыбается он и возвращается к кофеварке. Слабо ударяет по крышке, та с щелчком входит в створ. — Это ничего не значит, — стоит на своем Элли. — Отрицание, — назидательно отзывается Финн. — Это тоже есть в песне. Элли улыбается, удивляя саму себя. Касается губ, словно не верит собственным ощущениям. Если он хочет думать, что у нее внутри «пылает ад», она не станет его переубеждать. — И как она называется? — Приходи на наш концерт вечером, узнаешь, — шантажирует Финн, совершенно не испытывая мук совести. Духовка издает щелчок, сообщив, что пирог готов. Эллино неуверенное «Я не могу вечером», глушит восторженное Финново «Господи Боже, я не сдохну с голоду!» *** Элли слушает запись хриплого голоса Финна и потягивает горячий кофе со сливками. Финн, срываясь на крик, поет «Дни превращаются в годы. Слышишь? Ты ходишь по кругу. Очнись! Сожги декорации рая, нимб пора сдать на металл. Ты живешь здесь и сейчас, дорогая. Покажи мне огни своего ада». Она слышит звон десятка металлических пряжек со стороны раскрытого окна. Ставит воспроизведение на паузу и весело напоминает: — Гвоздь. — Когда-нибудь я его забью, — ворчит Финн, забираясь в квартиру целиком.