Синглы

Я просиживал штаны в баре третий час подряд. Или третий год. Это смотря, как посмотреть. Наручные часы показывали полночь, но они отстают. Значит уже полпервого. Самое время встать и начать двигаться к светлому будущему, но я настойчиво отказывал этим мыслям, мягко посылая их нахуй. Нахуй, ребята, дружным строем. Таким как я светлое будущее даже не снится. Оно мерещится в пьяном угаре на дне седьмого бокала дешевого виски. Как-то так. - Плескани мне еще, - я обратился к барменше. Девушка лет двадцати пяти с самую малость раскосыми глазами и пухлыми губами, покачала головой, но бокал наполнила. Глядя на упругий зад и потягивая свое пойло, я задавался вопросом – что она здесь делает? - Моник, - окликнул я ее. – Что такая, как ты делает в таком месте, как это? Барменша тонко усмехнулась, из-за чего что-то у меня в груди шевельнулось. - То же, что и вы, - многозначительно ответила она. - Просаживаешь последние деньги и сожалеешь о том, что все еще топчешь эту бренную землю? - Нет, - улыбка на пухлых губах стала загадочной. – Сбегаю от одиночества. И если спросите, почему такая, как я одинока – я пригвоздю вашу кисть к стойке колкой для льда. - Как скажешь, - хмыкнул я и перевел взгляд на свой бокал. Покрутил его, заставив остатки льда зашевелиться, и залпом выпил. – Получается? - Что? – переспросила она, недоверчиво сведя тонкие брови. - Сбегать. - Когда как, - Моник пожала плечами и глянула в мой пустой стакан. – Долить? - Буду признателен, - я пододвинул к ней свой бокал. На соседний стул с уханьем опустился Пикассо. Мальчишка лет девятнадцати. Тощий, с длинными ногами, руками и пальцами. Настоящего его имени я не помнил, хотя он называл мне его раза три. Все зовут его Пикассо, потому что он художник. Видал я пару раз его картины. Так вертелся и эдак вокруг них, но все равно нихуя не понял. Тарабарщина какая-то. Наверное, поэтому он и получил свое прозвище. Однако на улицах его любят. Свои картинки он продает в подземке и, насколько я знаю, на жизнь ему хватает. - Дядька Бруст, - вместо приветствия произнес парнишка. – А я гадал вы, не вы. - Я, - глухо согласился и пригубил стакан. - Моник, можно мне лимонаду? - Конечно, солнышко, - ответила барменша. Она его тоже почему-то любила. Да что уж там, этот малый и мне приглянулся. Не знаю чем. Глаза у него добрые, наверное. Доброта нынче редкое явление. Вскоре перед парнишкой возникла пивная кружка с шипящим лимонадом внутри, украшенная длинной черной трубочкой. - Дядь Бруст, - проводив взглядом удаляющуюся в другой конец стойки Моник, Пикассо обратился ко мне. - М? – нехотя отозвался я и повернулся к мальчишке. - Вы же человек бывалый. Прожженный... – начал он. - И? – я поторопил ход его мыслей. Терпение не мое. Совсем не мое. - Как это у вас получается? - Что получается? - Жить, - Пикассо произнес это на выдохе, с такой тоской в голосе, что я на мгновение засомневался – точно ли передо мной местный гений с сияющими глазами. Несколько секунд я просто разглядывал парнишку. Пытался решить, что ему ответить. В груди все неприятно свело оттого, что он задался этим вопросом. Еще страшнее была мысль – почему он им задался. Я понял, что мне отчаянно хочется, чтобы этот мальчишка никогда над подобным не задумывался. Было чертовски его жаль. С глухим стуком я поставил стакан на стойку и перевел взгляд на плавающие на поверхности льдинки. - Смотри, - начал я, - Я сижу один в баре черт знает сколько. Пью девятый по счету стакан дешевого пойла. Я конченный параноик со старым глоком за пазухой и пустотой в карманах. Я не лучший советчик, знаешь ли. Пикассо поджал губы, глядя в столешницу. Вздохнул и принялся за свой лимонад. Мне стало совестно за то, что я вывалил все это на мальчишку. Зато сказал как есть, не покривил душой и даже не выматерился ни разу. Пусть лучше знает все, как есть. - Но знаешь что, - произнес я несколько минут спустя, сам от себя не ожидая оптимистичности последующих слов. – Каждый волен распоряжаться своей задницей. А я скорее показатель того, как жить не надо. Мальчишка слабо улыбнулся, подняв на меня взгляд. И, кажется, понял. Я почувствовал облегчение. Может хотя бы он сможет как-то извертеться, выкрутиться и выбраться. Нет, не так. Может хотя бы он сможет не врюхаться в это гребанное болото. Моник вернулась и тепло нам улыбнулась, потрепав торчащие во все стороны волосы мальчишки. Кажется, в этот вечер я сумел сбежать от одиночества и вопрос о том, почему я до сих пор топчу эту землю, меня не посетил.