Синглы

Предупреждения: маты. ________________________ Утро субботы настигает меня в пол одиннадцатого. Просыпаться болезненно и тошно. Настойчивый стук в дверь не прекращается. Я готова убить того, кто пришел, но для этого надо встать. Встать кажется мне невозможным. Мне кажется, что проще сдвинуть материки, чем заставить себя пошевелиться. Стук все еще не прекращается. «Пожалуйста, уйди нахуй!» - мысленно умоляю я. Кажется, что стучат и в дверь и в своды черепа. Битой. Я перекатываюсь на бок и зарываюсь лицом в матрас. Хочется кричать, плакать, крови. К стуку прибавляется трель звонка. Из меня вырывается громкий, безудержный и отчаянный стон. «Роуз» светится на мониторе. Я не хочу брать трубку. В мыслях прошу перестать ее звонить. И мелодия стихает. Пару секунд спустя приходит смс - «Открой эту ебанную дверь или я вызову пожарных!». «Всем блять таких друзей!» - мысленно сокрушаюсь я. Последующий за этим крик глушит матрац. Вставая с кровати мне кажется, что у меня переломаны все кости. Не было физической боли – лишь натянутые нервы. Держась за стены, я дошла до двери. - Роуз, - голос будто не мой. Сиплый, низкий и болезненный. – Уйди, пожалуйста, - по-хорошему прошу я. - Размечталась! – вскликивает подруга по ту сторону двери. – Открой блять! Не беси меня! Меня воротит от мысли, что надо будет с кем-то разговаривать, видеть человеческое существо, но я все же поворачиваю замок. На кой хер спрашивается? Пусть бы вызывала пожарных. Роуз стоит в красном платье к телу, оправдывая свое имя. Она очень красива и элегантна, что так не вяжется с ее речью. - Бог ты мой! – прикрывая рот рукой с красными ногтями, произносит она и с ужасом смотрит на меня. В следующее мгновение меня беспардонно отодвигают в сторону. Ощущение, что меня двигает не хрупкая девушка, а бульдозер. Роуз закрывает дверь и смотрит на меня, словно перед ней африканский голодающий ребенок. - Что ты с собой делаешь? – спрашивает она и протягивает ко мне руку, но не притрагивается. - Ничего, - отвечаю я и иду на кухню. - Ты блять себя видела?! – орет мне вслед. Я не отвечаю. Наполняю чайник и ставлю его на плиту. Мне плевать. Роуз стоит за моей спиной. Я чувствую ее взгляд. Достаю из задвижки сигареты и закуриваю. Она не переносит запах дыма. - Нет! – восклицает она и вырывает сигарету у меня из губ. – Ты не будешь курить! - Какого хера? – не выдерживаю я, глядя как моя сигарета оказывается в раковине. - Вот именно! Объясни мне какого хера?! – она наступает на меня. Это смотрится абсурдно - она еле достает мне до подбородка. Ее острый ноготь утыкается мне в солнечное сплетение. Неприятно и опасно. Мне хочется сломать этот палец. – Какого хера ты черти какой день не подаешь признаки жизни?! Какого хера ты похожа на… На водоросль! Мне кажется, что она хотела использовать другое сравнение, но не знаю какое. Мне хочется, чтобы она ушла. Исчезла. Я закрываю в глаза, в надежде, что это сон, что как только я их открою, окажусь в смятой постели. Но нет. Открыв их, я вижу искаженную злобой гримасу на красивом лице подруги. - Ты знаешь почему, - жестко отвечаю я. Роуз сводит брови, крепко смыкает челюсть. - Ты ненормальная! – уверяет она меня. И я с ней почти согласна. Почти. Но тяжесть и пульсирующая боль в груди дают понять, что я еще в своем уме. – Я думала, что ты не такая. Думала, что ты просто перешагнешь это, как всегда делала прежде и пойдешь дальше, презрительно фыркнув. Я молча смотрела на нее сверху вниз. - Почему в этот раз все по-другому? Что в нем такого? Ответь мне, пожалуйста. Потому что я боюсь. Я не знаю тебя такой. И это пугает меня! – Роуз смотрит мне в глаза, как верный пес. На секунду мне хочется обнять ее и прижать к себе. – Почему? – тише повторяет она. - Он другой, - отвечаю я и меня тошнит от банальности и слащавости этой фразы. В глазах Роуз непонимание. Я бы тоже не понимала, если бы не была с ним близко знакома. Подруга отходит от меня на шаг и качает головой. - Брэд, Кайл. Они были намного лучше! – Роуз всплескивает руками. – А ты загнулась на каком-то… Я даже не знаю, как его назвать! Я припоминаю эпитеты, которые подруга применяла к Бенджамину. Наркоман, шизофреник, маньяк. Он действительно походит на наркомана – тени под глазами, впалые щеки. В купе с щетиной и светлыми глазами это смотрится подозрительно. Но он не наркоман. Уж я-то знаю. Шизофреником он оказался после того, как почти разбил голову какому-то пьянице, который пытался откровенно воспользоваться мной. А маньяком… Потому что большую часть времени он молчал и просто наблюдал. Роуз в силу взбалмошного характера и легкой натуры не понимает таких людей. Когда мы оставались наедине, она не раз говорила, что у него страшные глаза и взгляд тяжелый до ужаса; что улыбается он, как маньяк; что он верзила с мраморным лицом; что смотрит на меня, как на бифштекс. Ее слова заставляли меня улыбаться. Сама того не понимая, она делала его в моих глазах еще… Привлекательнее. Грудную клетку сжало обжигающе холодным обручем. Я свела челюсть, что почти услышала скрип зубов. Бенджамин. Это имя стучит в висках, вертится на кончике языка. Легкие сводит каждый раз, как я вспоминаю его. - Эш, - тихо, почти испуганно зовет Роуз. Мне хочется отступить назад, но некуда – я подпираю стол. Ее голос звучит далеко. Словно я под водой. - Эш, - повторяет Роуз и касается предплечья. У нее холодные руки. - Что с тобой? – спрашивает подруга. Я пытаюсь сфокусировать на ней взгляд, но перед глазами совсем другой человек. На секунду мне становится страшно. Я не хочу сходить с ума. И я сдаюсь. Медленно оседаю на пол, прячу лицо в руках и банально разрываюсь рыданиями. Мне больно, противно и страшно. Мне давно не было так страшно. Я боюсь, что больше не увижу его. Меня тошнит от этой жалости к себе. Я рыдаю в голос, как какая-то белуга. Роуз что-то лопочет, прикасается ко мне. Всучает мне в руки кухонное полотенце. Она не понимает. Я сама не понимаю. Лишь чувствую. И это тянет из меня жилы. - Ну, почему? – шепчет Роуз, обнимая меня. – Почему он сломал тебя? Испортил. Ты ведь была другой… - кажется, она плачет. – Ты была непробиваемой. Почему ушел? Ведь ты его… Ты от него так зависишь. От этих слов я начинаю рыдать еще сильнее. - Он не испортил, - я пытаюсь говорить членораздельно, но получается плохо. – Он меня доделал. Роуз грустно усмехается. - Доделал? – переспрашивает она. - Я была как груда кирпичей на стройке, - слова с трудом вырываются сквозь рыдания. – И он построил из них дом. - Эш, - отчаянно выдыхает подруга и крепче прижимает меня к себе. Я пугаюсь собственных слов. Их правильности. - Что ты такое говоришь? – шепчет Роуз. Ей тоже становится страшно. Я молчу. Слезы заканчиваются. Отстранив от себя подругу, я утираюсь полотенцем и встаю. Меня шатает. На плите засвистел чайник. Мне хочется виски. Выключив газ, я открываю нижние полки, чтобы убедиться, что спиртного в моем доме нет. И правильно. Это был бы полнейший фэйл. - Что мне сделать, что бы ты пришла в себя? – спрашивает Роуз, встав напротив меня. - Дай мне время. - Я уже дала. И посмотри, во что ты превратилась! - Мне надо больше времени, - отвечаю я. - Нет, - взрывается подруга. – Тебе нужен этот наркоман! – она кричит так, что в окнах звякнули стекла. Я не спорю с ней. Ни в том, что он мне нужен, ни в том, что он наркоман. Она может думать, что хочет. Мне становится невыносимо холодно. Обойдя Роуз, я иду в ванную и включаю горячую воду. Грею под ней руки, умываюсь и чищу зубы. Избегаю зеркала. Я не хочу видеть себя такой. Не хочу видеть себя без Бенджамина. Мне страшно столкнуться с такой собой. Страшно смотреть в глаза. Роуз стоит позади, в дверях. Словно боится, что я утоплюсь. Я оборачиваюсь к ней. Мы одновременно вздыхаем и прячем взгляды. - Я здесь, потому что переживаю за тебя, - устало, тихо произносит подруга. – Потому что мне не все равно. - Я знаю, - отвечаю я. – Спасибо. - Хотя бы постарайся жить без него. Не могут же эти полгода заставить тебя забыть, что есть жизнь без него. Я грустно усмехаюсь. Роуз качает головой. - Точка невозврата? – спрашивает она. Я просто киваю. В глазах подруги, как карточные домики, рушатся надежды. Я выдерживаю долгий взгляд. - Проводи меня, - просит она. Я очень хочу ей отказать, но не могу. Она пришла ко мне, пришла помочь, вытащить. Она действительно волнуется и любит меня. И меньшее, что я могу сделать в ответ это проводить ее. Я киваю и иду в комнату, чтобы надеть свежую футболку и джинсы. Наскоро собираю волосы и, прихватив с тумбочки солнцезащитные очки, выхожу к Роуз. Она стоит на пороге. Уже обутая в черные лакированные туфли. Она похожа на какую-нибудь аристократку или дочь магната. Тонкая, хрупкая. Рядом с ней в просторной черной футболке и джинсах к телу, я кажусь неотесанной горой. Мы выходим на улицу. В глаза бьет солнечный свет, что невольно хочется забиться в тень. От свежего воздуха кружиться голова. Я надеваю очки. Роуз берет меня под руку, и мы идем в сторону стоянки такси. - Постарайся выбраться из всего этого без потерь, - просит меня подруга. Я киваю, понимая, что уже успела потерять. Или отдать. Ему. Мы подходим к машине. Водитель читает газету, но быстро отвлекается на нас. Симпатичный синеглазый парень. Роуз кокетливо улыбается ему и просит подбросить ее в центр. Парень улыбается в ответ. Она обнимает меня на прощание. Водитель открывает перед ней дверь. Я разворачиваюсь и иду обратно. Кажется, свежий воздух выветривает из моей головы затхлые мысли. Или их часть. Становится чуть легче дышать. Я иду в сторону дома, раздумывая над тем, чтобы впервые за несколько дней приготовить поесть. Еще надо бы постирать. И просто расчесаться. Подхожу к подъезду. Вхожу. На последнем лестничном пролете я улавливаю запах. Аромат свежего мужского одеколона. Мне кажется, что в голове раздается выстрел. Руки начинают трястись. Последние ступени я преодолеваю с трудом. Поворачиваю голову в сторону своей двери, затемненной перегородкой… И вижу пустоту. Никого. Я чувствую вкус истерики в сжимающемся горле. Холод сковывает тело. Хочется свалиться на пол прям на площадке и не двигаться. Или молотить все, что попадется под руки. Я открываю дверь. Стягиваю ботинки. Мне хочется выключиться. Залезть под одеяло и не чувствовать ничего. Спазмы в горле не проходят. Придерживаясь за стены, я иду на кухню, чтобы выпить воды. Но не дохожу. В темном проеме коридора показывается широкоплечий силуэт. Секунды кажутся минутами. На меня сходит понимание, что если он окажется игрой воображения и исчезнет, то я сойду с ума. Я сломаюсь. Проходит еще несколько секунд звенящей тишины. Он не исчезает. Мне хочется спросить, как он здесь оказался. Что он здесь делает. Зачем он здесь. Но все силы уходят на то, чтобы не стечь по стене на пол. Не показать ему, насколько я немощна и отчаянна. Он делает несколько шагов вперед и оказывается на свету. Я вижу его глаза. Большие серые глаза и длинные ресницы. Щетину и еле уловимые морщинки у глаз. И понимаю, что он видит меня насквозь. Притворяться нет смысла. И я стекаю на пол, а по щекам катятся горячие слезы. Противно. Бенджамин прикусывает губы, как умеет только он. Играет желваками, от чего я готова кричать. Мне больно просто видеть его. Поэтому когда он опускается передо мной на колени и протягивает руку к лицу, я ужасаюсь, словно ко мне тянется раскаленное клеймо. Его прикосновение сухое и теплое. Он утирает слезы с моей щеки. Он снова в тени, и я не вижу его лица за пеленой слез. Мы молчим. Теплые пальцы мягко поглаживают мою скулу. - Прости, - шепчет Бенджамин еле слышно. Я перестаю чувствовать под собой пол. Мир вокруг трещит по швам и этот звук оглушает меня. Мне хочется кричать от несуществующей боли, хочется разорваться вместе с этим миром. Пальцы словно из ваты тянуться к его шее. Сквозь рвущиеся звуки мира почти слышу скрежет собственных зубов. Вцепляюсь в отвороты его рубашки и сжимаю так сильно, как только могу, словно я тону, горю и падаю с высоты, а он единственный, кто может спасти меня. Время останавливается. Он касается моих губ своими. Кажется, я слышу, как одно за другим бьются стекла и поют ангелы. Мы неистово целуемся, сидя на полу. Руки Бенджамина держат меня крепко, что наверняка останутся отметины. Я прижимаюсь грудью к его груди, зарываюсь пальцами в гладкие волосы и не могу надышаться. Воздух наполнен его запахом. Я хочу пропитаться этим запахом, хочу вернуть его своей коже, своей квартире. Я кажусь себе жалкой и возвышенной одновременно. И понимаю, что нельзя так любить, желать и зависеть от человека. Но именно это я и делаю, цепляясь за него, задыхаясь рядом с ним, впуская его. Прощая его.