Голод по имени Уолдорф

Рассвет в Нью-Йорке — это не время для вампиров. Это пограничье, час, когда ночь сдает позиции, а день еще не вступил в полные права. Время призраков. Идеальное время для встречи с одним из них. Такси остановилось у ничем не примечательного таунхауса в Вест-Виллидж. Фасад был скрыт плющом, а дверь — оттенка выдержанного бордо. Я вошел без стука. Она ненавидела, когда стучат. Внутри пахло ладаном, старыми книгами и сухими лепестками роз. Запах, застывший во времени. В гостиной, в кресле у камина, в котором, разумеется, не горел огонь, сидела она. Мадам Элоиза. – Чарльз, – ее голос был шелковым, как погребальный саван. – Двести лет, и ты не изменился. Все та же спесь в глазах. И та же пустота. Она была воплощением увядшей элегантности. Платье эдвардианской эпохи, жемчуг, вплетенный в седые волосы. Ей было под четыреста, но выглядела она на семьдесят — она всегда предпочитала этот облик, внушающий почтение, а не ужас. – Мадам, – я склонил голову. Церемонии с ней были важнее сути. – Я пришел не за ностальгией. – Я знаю. Ты пришел, потому что твое маленькое царство пошатнулось. Кто-то играет в игры, правил которых ты не знаешь. Присядь. Она сделала паузу, ее взгляд, острый и черный, как бусина, изучал меня. Я сидел в кресле, пытаясь усмирить ярость, что клокотала во мне. Мысли о Блэр, о том, что Хоторн мог быть в этот момент рядом с ней, заставляли кровь — ту самую, что я пил — бешено стучать в висках. Я сжал подлокотники, и стакан с вином на столике в другом конце комнаты вдруг дёрнулся и опрокинулся, облив дорогой персидский ковёр тёмно-рубиновой лужей. Мадам Элоиза, не поворачивая головы, мягко заметила: - Все так же не способен обуздать свою природу, Чарльз? Прятаться за парой трюков — удел шутов. Короли правят, а не фокусничают. Ты тратишь силы на эмоции, когда твой разум должен быть холоден. Она задумчиво провела длинными ногтями по бедру и продолжила. – Тот, кто тебе нужен... Он молод, по меркам вечности. Лишь полсотни лет после обращения он скитается в тени. Но он от очень... старой крови. Один из тех, кого создал не Паул, а его Наставник. Архаичная линия. Они считают нас, выбравших жизнь среди людей, вырожденцами. Осквернителями великого дара. Я медленно выдохнул. Хуже, чем я думал. Это был не просто маньяк. Это был фанатик. – Почему он здесь? И почему сейчас? – Охота, дорогой мальчик, – она улыбнулась, обнажив идеальные фарфоровые зубы. – Но не та, что ради пропитания. Охота ритуальная. Он очищает город от скверны. Начинает с самых громких, самых заметных... самых красивых. Он собирает трофеи. А твоя маленькая Уолдорф... она ведь очень красива, не правда ли? Искрящаяся. Такая живая. Идеальный символ греховного мира, который он хочет сжечь. Ледяная ярость, тихая и бездонная, заполнила меня. Он видел в Блэр не просто женщину. Он видел в ней символ. А символы принято уничтожать с особой тщательностью. – Его имя. – У него много имен. То, под которым он сейчас известен... Натаниэль Хоторн. Ирония, не правда ли? Писатель, одержимый грехом и очищением. – Где он? – О, Чарльз... Ты действительно думаешь, что я выдам тебе его убежище? Это сделало бы игру нечестной. Но я дам тебе совет. Он не прячется в трущобах. Он любит... возвышенность. И буквально, и метафорически. Ищи его там, где воздух тонок, а цены — высоки. И будь осторожен. Для него ты — не просто враг. Ты — еретик. А еретиков сжигают. Я повернулся, чтобы уйти. Ее голос остановил меня у порога. – Он опасен не силой, Чарльз. Он опасен своей идеей. Среди молодых, среди тех, кому надоела наша вечная игра в людей, находятся те, кто считает его... пророком. Его «ученик» — не раб. Это последователь. А вера куда опаснее простого послушания. Так скажи мне... Она стоит того? Эта человеческая девочка? Чтобы ворошить прошлое, на которое ты так старательно не оглядываешься? Я не обернулся. – Она не стоит. Она того требует. *** Выйдя на улицу, я замер. Первые лучи солнца, еще слабые, косыми лезвиями резали горизонт. Я почувствовал на коже знакомое, ненавистное жжение, словно от приближения к раскаленной плите. Мне нужно было в укрытие. Сейчас же. Но прежде чем я успел сделать шаг, мой телефон завибрировал. Неизвестный номер. Я поднес его к уху. – Я предупреждала, что настоящая опасность не пахнет виски, – произнес знакомый голос. Элизабет. – Она пахнет озоном после грозы и дорогим одеколоном. Как у человека, который только что вышел из лифта в пентхаусе на Пятой авеню. Я застыл. Откуда она...? – Что ты хочешь? – рыкнул я. – Я хочу знать, интересна ли тебя еще одна аномалия. Та, что наблюдает за твоей Снежной Королевой прямо сейчас, из окна напротив ее особняка. Кажется, твой охотник решил приблизиться к своей добыче. И у него в руках букет белых роз. Щелчок. Связь прервалась. Солнце. Оно било в глаза, выжигая сетчатку. Где-то в городе такси везло меня к убежищу. А на Пятой авеню, в самом сердце моего мира, монстр с букетом роз стучался в дверь к Блэр Уолдорф. Впервые за двести лет я почувствовал не голод. Я почувствовал страх. *** Солнце жгло кожу словно раскаленная плеть. Каждый луч был иглой, вонзающейся в остывшую плоть. Я вжался в спинку сиденья, втянув голову в плечи, пытаясь укрыться от солнечных лучей. Водитель бросил на меня странный взгляд через зеркало заднего вида. «Кондиционер сломался» – пробормотал он. «Закрой рот и вези быстрее», – выдавил я, чувствуя, как дымный смрад города смешивается с запахом моей собственной обугливающейся плоти. Мысли путались, но одна пробивалась сквозь боль и ярость, четкая и неумолимая. Пятая авеню, белые розы. Я вытащил телефон, мои пальцы слегка дымились. Набрал номер Блэр. Один гудок. Два. Три. «Алло?» – ее голос прозвучал раздраженно и напряженно. На фоне слышались приглушенные голоса. Дорота? Серена? «Не открывай дверь», – прошипел я, стараясь говорить ровно, сквозь стиснутые зубы. Запах гари становился сильнее. «С чего бы это? Ты теперь мой привратник?» – ее тон был язвительным, но под ним сквозила тревога. «Человек с цветами. Не открывай. Ни под каким предлогом. Скажи, что заболела. Уберись подальше от окон». На другом конце провода наступила тишина. Я слышал, как она затаила дыхание. «Какой... какой человек?» – наконец спросила она, и в ее голосе не осталось ничего, кроме шепота. «Тот, кто наблюдал за нами на вечеринке. Скажи мне, что ты сделаешь, как я сказал». «Я... не открою», – выдохнула она. «Хорошая девочка», – я разорвал соединение, не в силах больше говорить. Мир плыл перед глазами, наполненный болью и солнечным огнем. Такси наконец резко затормозило у моего отеля. Я швырнул водителю пачку купюр, не глядя, и выпрыгнул на тротуар. Пальто на моих плечах тлело. Я бежал через холл, не отвечая на приветствия портье, влетел в лифт и, ввалившись в свой номер, намертво захлопнул за собой дверь. Тьма. Благословенная, прохладная тьма. Я прислонился к стене, скользя по ней на пол, и судорожно вдохнул. Воздух больше не обжигал легкие. Рука, сжимавшая телефон, была покрыта красными полосами, как от сильного ожога. Они начнут заживать через час. Сейчас они просто горели. Я сидел в темноте, слушая, как в ушах отдается эхо моего бессмертного сердца, которое не билось, а лишь помнило, что такое боль. Натаниэль Хоторн. Фанатик. Охотник за головами. Он был у ее порога. Прямо сейчас. А я, древнее существо, обладающее силой, неподвластной времени, был прикован к этой комнате, как собака на цепи, боящаяся солнечного света. Унижение было острее физической боли. Естественно он все рассчитал. Он прекрасно знал наши слабости, нашу ахиллесову пяту. Он играл не только с ее жизнью. Он играл с моей вечностью, выставляя меня беспомощным. Я заставил себя подняться и подошел к барю. Не виски. Лед. Я наполнил бокал и прижал его ко лбу, потом к обожженной руке. Шипение плоти было единственным звуком, нарушавшим тишину. Он был там. Всего в нескольких метрах. Дышал тем же воздухом, что и она. И я ничего не мог с этим поделать. До заката. Впервые за много десятилетий я ненавидел то, чем был. Не за пустоту. Не за жажду. А за эту уязвимость. За эти цепи, не дающие защитить то, что ты пометил как свое. Я посмотрел на телефон. Легко было приказать ей не открывать дверь. Но Блэр Уолдорф редко подчинялась приказам. Ее любопытство всегда было сильнее страха. И если она сегодня умрет, это будет не потому, что охотник был сильнее. Это будет потому, что я, Чак Басс, оказался слабее восходящего солнца.