Голод по имени Уолдорф

Следующие несколько часов стали для меня новой разновидностью ада. Неподвижность. Я, привыкший дирижировать ночью, был пригвожден к своему креслу, как бабочка к пробковой доске. Солнце за окном было моим тюремщиком, а тиканье напольных часов — насмешкой над моей вечностью. Я не видел ее. Моя связь с Блэр, та самая, что позволяла мне наблюдать за ее танцами и слезами, оборвалась. Она была за щитом паники, за стенами своего особняка, залитого дневным светом, который для меня был ядом. Я мог лишь представлять. Представлять, как она ходит по своей спальне, обняв себя за плечи. Как ее пальцы сжимают телефон, на экране которого мой номер. Как ее сердце, это маленькое, яростное существо, отчаянно бьется в клетке ее груди. Она была загнана в угол, и это бесило ее больше, чем пугало. Я знал это. Я чувствовал это на расстоянии, как сейсмический толчок. Одли прислал смс. «Полиция ушла. Все чисто. Но шепоток уже пошел». Я не ответил. Шепотки были наименьшей из моих проблем. Я думал о Натаниэле Хоторне. Охотник за головами. Собиратель трофеев. Он не просто убивал. Он создавал композиции. Он был художником, а смерть — его средством. И Блэр, с ее безупречным вкусом и болезненным перфекционизмом, идеально подходила для его коллекции. Мысль заставила меня с такой силой вцепиться в подлокотник кресла, что дерево затрещало. Я закрыл глаза, пытаясь вспомнить каждую деталь его образа в отражении окна. Безупречный смокинг. Седые волосы. Взгляд цвета старого золота. Спокойствие. В нем не было животной ярости, присущей молодым вампирам. В нем была уверенность опытного хирурга, знающего, что операция уже успешна, и ему остается лишь сделать последний, точный надрез. Он не боялся меня. Он меня презирал. Для него я был испорченным продуктом, недостойным даже его гнева. Просто препятствием, которое нужно убрать с пути его священной миссии. Жажда подступила к горлу, едкая и требовательная. Не только к крови. К действию. К мести. К тому, чтобы вонзить клыки в эту спокойную, старческую шею и почувствовать, как его древняя, холодная кровь заливает мою пустоту. Но я мог только ждать. Ждать, как обычный смертный, пока небо не потемнеет. В шесть вечера сумерки наконец начали красть синеву с небоскребов. Я встал с кресла, чувствуя, как сила медленно возвращается в мои конечности, как ток, подключаемый к мертвой машине. Ожоги на руке уже затянулись, оставив лишь розоватую, новую кожу. Первым делом я снова набрал ее номер. «Басс», — она ответила сразу, без предисловий. Ее голос был хриплым от напряжения. — «Никто не приходил». Облегчение, острое и почти болезненное, ударило мне в грудь. «Он приходил. Он просто не стал стучать». «Откуда ты знаешь?» «Потому что я почувствовал бы, если бы он вошел», — солгал я. Правда была в том, что я не почувствовал бы ничего, кроме тишины в ее сердце, если бы он сделал свое дело. Она молчала, переваривая это. «Цветы», — наконец сказала она тихо. — «Белые розы. Их оставили у парадной двери. Ни визитной карточки, ничего». Предупреждение. Или приглашение. Белые розы. Невинность, которую нужно осквернить. Чистота, которую нужно запятнать. Его послание было кристально ясно. «Выбрось их», — приказал я. — «И приготовься. Мы ужинаем вне дома». «Что? Ты с ума сошел? После всего, что ты наговорил...» «Именно поэтому, — перебил я ее. — Он думает, что загнал тебя в нору. Он думает, что ты будешь прятаться. Мы не дадим ему этой роскоши. Мы выйдем на свет. На его глазах. Мы покажем ему, что его игра не работает». На другом конце провода повисла тишина. Я представлял, как ее ум анализирует риски, выгоды, как загорается огонь азарта в ее глазах. Блэр Уолдорф никогда не отказывалась от вызова. Особенно от того, что теперь бросал я. «Где?» — один короткий, полный решимости слог. ««Daniel». В девять. Наряжайся. За тобой заедет мой лимузин». Я положил трубку и подошел к окну. Ночь, моя союзница и моя тюрьма, наконец опустилась на город. Охота продолжалась. Но теперь у жертвы был защитник. Пусть и тот, чье прикосновение было смертельным, а защита мотивирована не благородством, а маниакальным, вампирским чувством собственности. Он хотел сыграть в искусство. Что ж, я покажу ему шедевр. И главным экспонатом на этой выставке будет он сам. *** «Daniel». Ослепительный свет хрустальных люстр, бархатные банкетки, сдержанный гул изысканных разговоров и пронзительный стук каблуков по мраморному полу. Я выбрал это место не случайно. Здесь все было на виду. Каждый взгляд, каждый шепот. Идеальная сцена для нашей маленькой пьесы. Я стоял у входа, когда лимузин с моей королевой подъехал к ковровой дорожке. Шофер открыл дверь, и она появилась, как черно-белая гравюра на фоне ночного города. Платье — темно-синий бархат, облегающий, как вторая кожа, с высоким воротником, обрамляющим ее шею. Защита и вызов одновременно. Ее волосы были убраны в строгую, безупречную прическу, обнажающую изгиб шеи, где под кожей пульсировала жизнь. Она была воплощением ледяного совершенства. И вся она кричала о том, что ее не сломать. Она прошла ко мне, ее каблуки отбивали четкий, властный ритм. «Басс», — кивнула она, окинув меня оценивающим взглядом. «Надеюсь, твой план продуман лучше, чем твой выбор галстука». Уголок моих губ дрогнул. «Мой план безупречен. Как и твое платье. Оно скрывает дрожь в коленях?» «У меня не дрожат колени», — парировала она, проходя вперед. Ее аура — смесь страха, гнева и возбуждения — окутала меня, пьянящая и горькая, как крепкий эспрессо. Мэтрдо провел нас к лучшему столику в центре зала. Я выбрал место спиной к стене, чтобы видеть весь зал. Она села напротив, положив сумочку на колени, и принялась изучать меню с видом полководца, изучающего карту боя. «Он здесь?» — спросила она, не поднимая глаз от списка закусок. Я позволил своим чувствам расползтись по залу, как паутине. Биение десятков сердец, запахи дорогих духов, вина, еды. И там, на окраине моего восприятия, холодное, неподвижное пятно. Пустота в море жизни. «В углу. У стены. С бокалом «Saint-Émilion». Он не смотрит на нас. Но он видит все». Она сделала вид, что поправляет прическу, и украдкой бросила взгляд через свое плечо. Я видел, как зрачки ее глаз резко сузились. «Седые волосы? Изумительно скроенный пиджак?» «Тот самый». «Он выглядит... респектабельно». «Самые опасные хищники всегда выглядят респектабельно, Уолдорф. Акулы носят костюмы «Brioni»». Она отложила меню. Ее пальцы сомкнулись вокруг стебля бокала с водой. «И что теперь? Мы просто едим и улыбаемся, пока он не решит наброситься на нас с вилкой для устриц?» «Мы живем. Публично. Демонстративно. Мы — воплощение всего, что он ненавидит. Богатство, жизнь, молодость. Мы бросаем ему вызов одним своим существованием в этом зале. Он охотник, привыкший к запуганной добыче, прячущейся в темноте. Мы же заставляем его играть по нашим правилам. На нашем поле». Я подозвал сомелье и заказал бутылку «Dom Pérignon». Когда бокалы наполнились игристым золотом, я поднял свой. «За отсутствие трусости». Она взяла свой бокал. Ее взгляд был твердым, а слова сорвавшиеся с губ - явным укором мне. «За отсутствие выбора». Мы выпили. Шампанское было для меня просто шипящей жидкостью, но ритуал имел значение. Она отпила и поставила бокал, оставив на хрустале отпечаток ее помады. Алый, как кровь. Она тихо произнесла: «Он встал». Её взгляд был устремлён в сторону, а на лице играла улыбка, адресованная соседнему столику. Я не поворачивался. Я чувствовал его движение. Холодная пустота смещалась, приближаясь к нам по диагонали, будто случайный гость, направляющийся в туалет. «Не смотри на него», — мягко приказал я. «Смотри на меня». Она перевела взгляд на меня. Ее глаза были огромными, почти черными в полумраке ресторана. Я видел в них отражение люстр и тень страха, который она так яростно подавляла. «Что ты видишь?» — спросила она, и ее голос прозвучал чуть хрипло. «Будущий трофей в моей коллекции», — сказал я, держа ее взгляд. В моих словах не было нежности. Только голый, неприкрытый факт. «И я никому не отдам то, что считаю своим». Тень скользнула рядом с нашим столиком. Запах озона и старого вина. Он не остановился. Он не посмотрел. Он просто прошел мимо, шепнув одно единственное слово, такое тихое, что его могла услышать только она. И я. Он скрылся в глубине зала. Блэр замерла, ее пальцы впились в ткань скатерти. «Что он сказал?» — спросил я, хотя прекрасно расслышал. Она медленно выдохнула, заставляя себя разжать пальцы. «Он сказал... «Не бойся»». Ледяная ярость, знакомая и сладкая, затопила меня. Он не угрожал. Он утешал. Как палач, успокаивающий жертву на эшафоте. Это было хуже любой угрозы. Это была абсолютная уверенность в своем праве. Я отодвинул бокал. Игра в ужин была окончена. «Пойдем. Я отвезу тебя домой». «Что? Но мы только...» «Мы сделали то, за чем пришли. Мы показали ему, что не боимся. Теперь мы покажем ему, что мы не безрассудны». Она не спорила. В ее глазах читалось понимание. Мы вышли из ресторана в гробовой тишине. Его взгляд был устремлен на наши спины, поэтому я инстинктивно положил руку на поясницу Блэр, чтобы защитить её. Я чувствовал его на своей коже, как прикосновение холодного лезвия. Он думал, что это конец игры. Он думал, что мы отступаем. Он не понимал, что мы просто меняем поле боя.