Голод по имени Уолдорф

Лимузин скользил по ночным улицам, словно черный скат в темной воде. В салоне пахло кожей, ее духами и страхом — холодным, ясным, как у шахматиста, видящего неминуемый мат. Она сидела, откинувшись на спинку сиденья, и смотрела в запотевшее стекло. Огни города скользили по ее лицу, окрашивая кожу в синеватые тона. «Он сказал «не бойся», — проговорила она, наконец, разрывая тишину. — Как будто смерть — это подарок». «Для таких, как он, так оно и есть», — ответил я, следя за отражениями в стекле. — «Ты для него — символ. Грех, который нужно искупить. Красота, которую нужно осквернить». Она повернулась ко мне. В полумраке ее глаза были бездонными. «А для тебя? Кто я для тебя, Чак? Еще один символ?» Ее вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Двести лет я наблюдал за человеческими драмами со стороны. Блэр была самым изысканным спектаклем — ее гордость, ее уязвимость, ее жгучая жизнь. Держать в руках эту хрупкую фарфоровую куклу, зная, что одно неверное движение — и она разобьется. Это знание делало ее красоту невыносимой. Но теперь в театр ворвался вандал с молотком. Его вторжение было не просто угрозой ее жизни — это было покушение на мою собственность. На последнее, что вызывало во мне нечто, отдаленно напоминающее чувство. Когда на кону стоит твой самый ценный экспонат, ты перестаешь быть куратором и становишься охранником. Более того — ты становишься частью экспозиции. «Ты — исключение из правил, Уолдорф», — сказал я, и в моем голосе впервые не было насмешки. — «Единственная головоломка, к которой я сожгу инструкцию, но не отдам другому». Уголки ее губ дрогнули. Она поняла. Не сверхъестественную суть, но суть отношений. Я не защищал ее из рыцарских побуждений. Я защищал свое право быть тем, кто ее сломает. Или сохранит. Лимузин остановился у ее особняка. Я вышел первым, окинув округу взглядом. Ничего. Только шелест листьев под ночным ветром. Но он был здесь — статическое электричество в воздухе. Я проводил ее до двери. Она повернулась ко мне, загораживая дверной глазок. «Ты войдешь?» В ее голосе не было кокетства. Только вызов. Готова ли она впустить в свой дом не просто плейбоя, а нечто темное? «Нет». «Почему? Боишься, что не сможешь контролировать себя?» Я рассмеялся сухо и горько. «Больше всего на свете я боюсь, что смогу». Я увидел, как она глотает. Понимание зажигалось в ее глазах. Она снова посмотрела на меня — как на загадку. Опасность, которую она, вопреки здравому смыслу, выбрала принять. «Он придет сюда снова», — прошептала она. Констатация факта, который она теперь принимала как часть новых правил. «Именно». Я повернулся и пошел к лимузину, не оглядываясь. Ее взгляд жег мою спину. Она стояла на пороге между упорядоченным миром и моим хаосом. Возможно, ей в этом хаосе понравится больше. Когда лимузин тронулся, я набрал номер. «Элизабет. Твои навыки наблюдения могут стать прибыльными». «Я слушаю», — холодный, деловой интерес. «Мне нужна вся информация о Натаниэле Хоторне. Его привычки. Убежища. Слабости». «Что я получу?» «Деньги. Доступ. И зрелище, как один монстр разрывает другого. Разве не это ты называла непредсказуемым?» «Я свяжусь с тобой», — щелчок в трубке. План обретал форму. Блэр — приманка и награда. Элизабет — глаза в мире смертных. Я — хищник, готовящий капкан. Хоторн охотится за красивой смертью. Я — за властью вернуть статус-кво, где только я решаю судьбу того, что мне принадлежит. У своего отеля я посмотрел на восток, где небо начинало светлеть. Еще несколько часов — и солнце снова запрет меня в клетку. Но теперь у меня была причина ненавидеть рассвет еще сильнее. Он думал, что время работает на него. Но у вечности есть свои союзники. И один из них — я. *** Дверь номера захлопнулась, отсекая последние следы рассвета. Я прислонился к холодному металлу, чувствуя, как по телу разливается знакомая слабость — не усталость, а источение сил, похожее на разрядку батареи. Солнце, даже не касаясь меня напрямую, высасывало жизнь из этой проклятой имитации жизни, что я называл своим существованием. Но сегодня слабость была не самым сильным ощущением. Сегодня она горела во мне — ярким, невыносимым факелом. Блэр. Ее образ преследовал меня: взгляд, полный вызова и скрытого страха, изгиб шеи под бархатным воротником, стук сердца, от которого сходил с ума мой древний инстинкт. Я вожделел ее так, как не вожделел никого столетия. Не просто как добычу. Я хотел обладать ею целиком — ее духом, ее упрямством, ее жизнью. Хотел прикоснуться к той самой хрупкости, что делала ее такой невыносимо желанной. Это желание разожгло во мне другой, более древний голод. Горло сжалось спазмом, а клыки налились тяжестью, я до боли прижал к ним язык. Вид ее крови, пульсирующей под кожей, сводил с ума. Контроль, отточенный веками, дал трещину. Я не мог иметь Блэр. Не сейчас. Может быть, никогда. Но я мог утолить жажду. Взять то, что мне было нужно, у той, что не имела значения. Я набрал номер Одли. «Пришли ко мне ту, что была в прошлый раз. Белатриссу». Мне было все равно. Просто еще одно тело. Еще одна порция забвения. Она пришла быстро, в том же кричащем наряде, с той же заученной улыбкой. «Чаки, я так по тебе скучала!» — ее голос был сладким, как засахаренный мед. Я молча взял ее за руку и потянул в спальню. Мне не нужны были прелюдии. Мне было нужно забыть. Забыть о Хоторне, о солнце, о ее глазах. В груди пылал огонь, и только кровь могла его потушить. Секс был механическим движением. Я знал каждую точку, каждую реакцию человеческого тела, каждую уловку, чтобы вызвать стон. Я был виртуозом в этом искусстве, но сам оставался холодным и пустым. Это был просто ритуал, танец, предшествующий главному акту. Когда ее тело затрепетало в финальной судороге, я наклонился к ее шее. Она вздохнула, приняв это за ласку. «Ох, Чаки...» Ее слова замерли, когда мои клыки коснулись кожи. Я пил. Медленно, осторожно, растягивая момент. Теплая, соленая жидкость заливала пустоту внутри, утоляя жажду, но не страсть. Это было как утолить голод пресными сухарями, когда мечтаешь о пире. Ее кровь была жизнью, но не той, которую я жаждал. Когда я почувствовал, что ее сердце начинает сбиваться с ритма, я отстранился. Рана на шее быстро затянулась. Я положил ее на подушки и прикоснулся пальцами к ее вискам. «Ты прекрасно провела время, — прошептал я, вкладывая в слова силу внушения. — Мы говорили о любви. О страсти. О том, как она ускользает, оставляя лишь пепел. Ты рассказала мне, что настоящая страсть — это боль. И ты уснула счастливая». Ее лицо расслабилось, на нем застыла блаженная улыбка. Она верила. Она всегда верила. Я отошел от кровати и подошел к окну. Ночь снова была моей. Голод утолен. Но вожделение — то самое, глубокое и яростное, — все горело во мне. Любовь. Страсть. Желание. Я знал о них все. Я видел, как они рождаются и умирают, видел все их оттенки — от невинной влюбленности до разрушительной одержимости. Я сам был мастером соблазна, способным вызвать любое из этих чувств в другом. Но внутри меня был лишь холодный расчет и вечный голод. Хотела ли Блэр непредсказуемости, также как Элизабет? Она ее получит. Я был непредсказуем даже для самого себя. Я был хищником, который решил защищать свою добычу от другого хищника. Я был пустотой, которая жаждала наполниться чужой жизнью. Я был искушением и смертью, запертыми в одной клетке. И когда эта клетка откроется, я не знал, что вырвется на свободу — защитник или монстр. Возможно, и то, и другое. Для Блэр Уолдорф это станет самой непредсказуемой игрой в ее жизни. А для меня — последней.