Голод по имени Уолдорф

Ночь снова была моей. Я стоял у панорамного окна, наблюдая, как город зажигает свои искусственные звезды. Внутри царила непривычная тишина — не та умиротворяющая пустота, к которой я привык, а напряженное затишье перед бурей. Белатрисса ушла час назад, унося с собой стертую память и призрак удовольствия, которое я не мог ощутить. Ее кровь утолила физический голод, но оставила нетронутым иное, более глубокое томление. Мой телефон нарушил тишину короткой вибрацией. Элизабет. «Статья четвертая Пакта обязывает меня проинформировать вас, Басс. Ваш «санитар» вышел за оговоренные рамки. Он посещает старую библиотеку на 42-й улице. Не ту, что для туристов. Ту, что за неприметной дверью с знаком «Частный клуб». Он читает там древние тексты. Ищет что-то.» Я улыбнулся в темноту. Предсказуемый фанатик. Он искал оправдания своему миссионерству в пыльных фолиантах, в то время как настоящая битва происходила за его спиной. «Есть что-то еще. Он коллекционирует не только смерти. Он собирает личные вещи своих жертв. Что-то значимое. Платок. Запонку. Обрывок дневника.» Это было... интересно. Сентиментальность у серийного убийцы — всегда слабость. Это означало привязанность к материальному миру, которую столь древнее существо должно было давно преодолеть. Если он хранил трофеи, значит, у него было логово. Место, где он чувствовал себя в безопасности. «Хорошая работа,» — ответил я. «Продолжай в том же духе. И узнай, что именно он ищет в тех текстах.» Она не ответила. Наша сделка держалась не на доверии, а на взаимной выгоде. Ей было интересно наблюдать за игрой титанов, мне — использовать ее как разведчика. Я отложил телефон. План начинал обретать форму. Чтобы поймать хищника, нужно думать как он. А я знал его тип. Пурист. Догматик. Он верил в правила, в ритуалы, в высший смысл своего кровавого ремесла. Его сила была в его убежденности. Но это же было и его слабостью. Моя же сила всегда была в хаосе. В умении нарушать правила, ломать чужие планы, превращать порядок в абсурд. Я не верил ни во что, кроме собственной воли. И это делало меня непредсказуемым. Я подошел к скрытому сейфу и достал маленькую шкатулку из черного дерева. Внутри лежал изящный женский браслет, усыпанный бриллиантами. Он принадлежал Лилит, той самой девушке Одли, с которой все и началось. Я взял его тогда с места убийства, движимый смутным предчувствием. Теперь этот браслет станет ключом. Я положил его в карман. Хоторн коллекционировал трофеи. Что ж, я предложу ему новый экспонат для его коллекции. Приманку, которую он не сможет проигнорировать. Но сначала мне нужно было убедиться, что главный приз находится в безопасности. Я посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Блэр, должно быть, еще не спит. Я набрал ее номер. Она ответила не сразу. «Басс,» — ее голос прозвучал устало, но настороженно. — «Я выполняю твои указания. Сижу дома, как послушная девочка.» «Скучно?» — спросил я, представляя, как она ходит по своей спальне, полная бессильного гнева. «Умираю от скуки. Серена звонила десять раз, приглашала в новое арт-пространство. Говорит, там собирается весь бомонд.» «Арт-пространство — идеальное место для убийцы,» — сухо заметил я. — «Там достаточно теней, чтобы спрятаться, и достаточно свидетелей, чтобы создать панику.» Она вздохнула. «Я знаю. Поэтому я здесь. Но это не значит, что мне это нравится.» «Хорошие девочки не всегда получают то, что хотят. Но они остаются в живых.» «Я не хочу быть хорошей девочкой, Чак. Я хочу быть живой.» Ее слова повисли в воздухе, полные скрытого смысла. Она не просто хотела выжить. Она хотела жить — полной, опасной, насыщенной жизнью. И именно это делало ее такой идеальной мишенью для Хоторна и такой ценной для меня. «Скоро» — пообещал я, и в моем голосе прозвучала неподдельная уверенность. — «Скоро мы закончим с этим. И тогда ты сможешь вернуться к своим арт-пространствам и вечеринкам» «С тобой?» — в ее тоне прозвучал вызов. «Со мной» — подтвердил я. — «Но это будет уже другая игра.» Я положил трубку. Диалог был исчерпан. Теперь — действие. Я посмотрел на город внизу. Где-то там, в тихой библиотеке, сидел мой враг и читал свои древние тексты, уверенный в своей праведности. Он думал, что контролирует ситуацию. Он думал, что его ритуалы и правила дают ему власть. Но сегодня ночью он узнает, что есть сила посильнее его догм. Сила абсолютного, беспринципного хаоса. И имя ей — Чак Басс. *** Звонок разорвал ночную тишину моего номера, резкий и неотступный. Я не стал смотреть на экран. Я уже знал. Знакомое холодное пятно на периферии сознания — исчезновение. Чья-то жизнь, оборвавшаяся слишком резко, слишком громко. Это был Одли. Его голос хрипел от ужаса, настоящего, животного. Не так, как в подсобке клуба. Тогда была злость, осквернение территории. Сейчас — нечто иное. «Чак... он... он взял кого-то из наших. Из твоих.» Ледяная волна прокатилась по мне. Из моих. Он не просто убивал. Он посылал сообщение. Личное. «Кто?» «Пенелопа Шейфилд.» Пенелопа. Глупая, надменная овечка из стада Блэр. Та, что вечно виляла хвостом перед Нейтом и строил козни против Серены. Ничтожество. Но... своя. Часть того мира, который я по глупости начал считать своим. Я уже был в лимузине, когда до меня донесся второй звонок. На этот раз — Блэр. Ее голос дрожал, срываясь на высоких нотах. «Чак... Пенни...» — она задыхалась. — «Ее нашли в студии ее отца... О боже...» «Где ты?» — мой голос прозвучал как удар хлыста. «Дома. С охраной. Как ты и велел.» — она пыталась взять себя в руки, но паника прорывалась сквозь щели в ее броне. — «Он был там, Чак. Он оставил... он оставил белую розу. В ее... в ее руке.» Он не просто убил. Он оформил. Сделал подарочную упаковку. «Не выходи. Никуда. Я еду.» Студия Говарда Шейфилда представляла собой хаос, тщательно срежиссированный полицией и людьми Одли. Освещение было слишком ярким, выхватывая абсурдные детали: опрокинутый мольберт, тюбики краски, выдавленные на дорогом персидском ковре. И в центре — Пенелопа. Он уложил ее на бархатный диван, как будто она прилегла отдохнуть. Она была в вечернем платье, словно только что с бала. Если не смотреть на изящный, смертельный разрез на горле и на белую розу, зажатую в ее пальцах. Лепестки были чистыми, нетронутыми. Только у основания стебля, там, где он касался ее кожи, проступал легкий розовый оттенок. Одли стоял поодаль, его лицо было серым. «Он прошел через систему охраны, как призрак. Никаких следов. Только... это.» Я подошел ближе, игнорирую предупреждающий взгляд полицейского. Я не искал следы. Я искал энергию. Холодный, знакомый шлейф. Он был здесь. Несколько часов назад. Он стоял на этом самом месте и любовался своей работой. И тогда я увидел его. Не его самого. Его послание. Для меня. На прикроватном столике, среди кистей и палитр, лежал маленький, изящный предмет. Женская бриллиантовая запонка. Одна из тех, что я подарил Лилит в одну из наших ночей. Ту самую, что лежала у меня в шкатулке. Значит, это была ее вторая запонка. Та, что осталась на ее теле, когда я забрал первую. Та, что должна была быть у Хоторна. Он не просто убил Пенелопу. Он вернул мне сувенир. Напомнил, с чего все началось. Он говорил со мной на языке трофеев. Я знаю о твоей маленькой коллекции, Басс. И у меня есть своя. Я повернулся и вышел из студии, не оглядываясь. Воздух снаружи был холодным и чистым, но он не мог смыть сладковатый запах смерти, въевшийся в одежду. Он перешел черту. Он тронул не просто случайную девушку. Он тронул знакомое Блэр лицо. Он вторгся в ее круг, в ее реальность, показав, что никакие стены не защитят ее. Он заставил ее бояться по-настоящему. И теперь игра изменилась. Это была не просто охота. Это была война. И в войне, в отличие от охоты, правила пишутся кровью. И пишет их тот, у кого меньше всего терять. А у меня, как вдруг понял я, глядя на огни города, стало слишком много чего терять. И это делало меня по-настоящему опасным.