Голод по имени Уолдорф

Прошло три дня после смерти Пенелопы. Три дня, в течение которых Верхний Ист-Сайд затаил дыхание. Официальная причина — трагический несчастный случай. Неофициально — весь бомонд в панике, приглушенной до шепота за закрытыми дверьми. Я знал, что Блэр заперта в своем особняке, как птица в позолоченной клетке. Ее молчание было красноречивее любых истерик. Элизабет ничего нового не сообщила. Хоторн будто испарился. Или, что более вероятно, выжидал, наблюдая, как вызванная им волна страха разъедает изнутри тот самый мир, который он презирал. Именно поэтому я оказался в «Bemelmans Bar» поздно вечером. Не для того, чтобы пить. Чтобы думать. Одиночество и полумрак бара, приглушенные звуки джаза — идеальный катализатор для планов мести. Я сидел в углу, вращая в пальцах пустой бокал, когда почувствовал ее. Не запах. Не звук. Изменение в самом воздухе, сейсмический сдвиг, который мог вызвать только один человек. Я медленно поднял взгляд. Она стояла у входа, закутанная в темное пальто, лицо бледное и решительное под небольшой шляпкой с вуалью. Ее охрана нервно переминалась с ноги на ногу в двух шагах позади. Нарушив все мои приказы, все договоренности, Блэр Уолдорф вышла в свет. Я встал. Гнев, острый и мгновенный, заставил кровь — ту самую, что я пил, — бешено ударить в голову. Она рисковала всем. Играла в русскую рулетку с собственной жизнью, чтобы доказать что? Что она не боится? Что она все еще контролирует ситуацию? Я пересек зал быстрыми, беззвучными шагами. Она увидела меня, ее глаза расширились на мгновение, но она не отступила. «Что, черт возьми, ты здесь делаешь?» — мой голос был низким, обезжиренным от ярости. «Я умирала от скуки, Басс. А когда мне скучно, я делаю глупости. Ты же знаешь.» — ее подбородок дернулся вверх, но я видел страх в глубине ее зрачков. Страх и вызов. «Глупость? Это самоубийство. Он мог следить за тобой. Он мог быть здесь.» «Но и ты здесь. Разве не ты мой верный защитник?» — в ее голосе прозвучала ядовитая насмешка. Мой гнев достиг точки кипения, смешиваясь с другим, более древним инстинктом. Ее близость, ее запах, яростный стук ее сердца — все это будило во мне голод. Не тот, что можно утолить кровью проститутки. Жажду обладания. Желание сломить ее упрямство, заставить подчиниться, доказать, что в этой игре именно я устанавливаю правила. Я схватил ее за руку выше локтя. Мои пальцы сомкнулись на тонкой кости с такой силой, что она ахнула. «А теперь мы уходим.» — я потащил ее к боковому выходу, игнорируя ее охрану, которая замерла в нерешительности. «Отпусти меня!» Я не слушал. Я вел ее по темному коридору, ведущему к служебному выходу. Адреналин и ярость затуманивали разум. Она боролась, ее каблуки скользили по каменному полу. «Ты не имеешь права...» Я резко остановился, прижал ее к холодной стене, заслонив собой от всего мира. Темнота коридора поглотила нас. Ее грудь вздымалась, губы были приоткрыты. Гнев, страх, возбуждение — все это читалось на ее лице, и это было самым пьянящим зрелищем, что я видел за последние десятилетия. «Я имею каждое право!» — прошипел я, мое лицо в дюйме от ее. — «Потому что ты — моя! Моя игра, моя проблема, моя...» Я не закончил. Голод, гнев и то самое темное вожделение, что она всегда во мне пробуждала, пересилили все. Я прижался губами к ее губам. Это не был нежный поцелуй. Это был захват. Заявление прав. Попытка впитать в себя ее дерзкий дух, ее жизнь, ее страх. Я чувствовал, как она замирает, как ее тело на мгновение обмякает от шока, а затем снова напрягается, готовая к борьбе. Ее губы были мягкими, живыми, горячими. И для моих вечно холодных уст это было как ожог. Как глоток самого крепкого виски после столетий воды. Она оттолкнула меня, ее ладони уперлись в мою грудь. Дыхание сбилось. В полумраке ее глаза горели, как угли. «Ты... ты сумасшедший...» «Да, — выдохнул я, все еще чувствуя вкус ее на своих губах. Вкус страха, помады и чего-то неуловимого, что принадлежало только ей. — И это единственная причина, по которой ты еще жива.» Я отпустил ее, отступив на шаг. Она выпрямилась, поправляя пальто дрожащими пальцами. Она была шокирована. Возмущена. Но в ее взгляде не было отвращения. Было потрясение. И понимание. Она поняла, что игра перешла на новый, опасный уровень. Уровень, на котором ее защитник был не менее опасен, чем охотник. «Иди домой, Блэр, — сказал я тихо. — Пока я еще могу тебя отпустить.» Она медленно кивнула, не сводя с меня глаз, и повернулась, чтобы уйти. Ее шаги эхом отдавались в пустом коридоре. Я остался один в темноте, с вкусом ее поцелуя на губах и огненным голодом внутри, который только разгорелся сильнее. Я добился своего. Я напугал ее. Я пометил ее. Но почему-то это не принесло удовлетворения. Лишь осознание, что теперь я сам попал в ловушку собственной игры. И выбраться из нее будет куда сложнее, чем из любой вампирской западни. *** Солнце. Оно било в зашторенные окна моего номера, превращая его в золотистую ловушку. Я стоял в центре комнаты, ощущая его ненавистное присутствие как физическое давление на кожу. Запертый. Беспомощный. Как дикий зверь в клетке, пока его добыча гуляет на свободе. Вкус ее все еще был на моих губах. Призрачный, дразнящий. Гнев утих, оставив после себя холодную, ясную ярость. Ярость на нее, за ее безрассудство. На Хоторна, за его игру. И на себя — за ту слабость, что заставила меня поддаться импульсу. Этот поцелуй был ошибкой. Тактической, стратегической, абсолютной. Он смешал карты, внес эмоциональный хаос в чистую логику охоты. Теперь она видела во мне не просто защитника или угрозу. Она видела влечение. А влечение — это дверь, через которую может проникнуть доверие. Доверие же для такого, как я, — смертельный яд. Я подошел к стене, превращенной в импровизированную карту ума. Фотографии, нити, заметки. Все, что я знал о Хоторне. Факт первый: Ритуалист. Он не просто убивает. Он совершает таинство. Белая роза. Поза жертвы. Коллекционирование трофеев. Вывод: Он привязан к месту, где хранит свои «реликвии». Логово. Не временное убежище, а постоянное. Место силы. Факт второй: Идеолог. Он верит в свою миссию «очищения». Вывод: Его нельзя запугать. Его можно только уничтожить. Но его вера — его ахиллесова пята. Он будет следовать своему сценарию. Он не отступит от ритуала. Факт третий: Он наблюдатель. Он изучал меня. Он знал о Лилит. Он знал о моей связи с Блэр. Вывод: У него есть источник информации в нашем кругу. Сознательный или нет. Кто-то, кто предоставляет ему детали. Я взял красную нить и соединил фотографию Пенелопы с блокнотом, где были записаны все гости ночи в «Norwood Club». Гипотеза: Он был там. Он видел мой интерес к Блэр. Убийство Пенелопы — не случайный выбор. Она была частью ее стаи. Предупреждение, адресованное нам обоим. Он не просто хочет ее смерти. Он хочет сломать ее дух перед этим. Изолировать. Напугать. Мой взгляд упал на фотографию Блэр. Ее надменное, прекрасное лицо. Она стала переменной в уравнении, которую я не смог проконтролировать. Ее выходка в баре это доказала. Запереть ее невозможно. Ее воля — сталь. Ею нельзя управлять приказами. Ею можно только манипулировать. Заставить ее захотеть подчиниться. И здесь мой поцелуй... возможно, был не такой уж ошибкой. Он показал ей мою темную сторону. Ту, что притягивала ее, как магнитом. Страх и влечение — две стороны одной медали. Я могу играть на этом. Превратить ее любопытство в оружие против нее же самой. Сделать так, чтобы ее собственное желание удерживало ее в безопасности. Я подошел к окну, раздвинул шторы ровно настолько, чтобы сквозь щель пробилась узкая полоса света. Она легла на пол, как раскаленный клинок. Я наблюдал за пылинками, пляшущими в луче. Хаотичное, бесполезное движение. Хоторн видел мир как упорядоченную систему, которую нужно очистить от скверны. Я видел мир как хаос, который можно обуздать и обратить в свою пользу. Наша битва была столкновением двух философий. И чтобы победить, мне нужно было сделать нечто, чего он, в своей догматичной правоте, никогда не ожидал. Мне нужно было стать еще более хаотичным. Нарушить не только его правила, но и свои собственные. Я отпустил штору, и комната снова погрузилась в благословенный мрак. План обретал форму. Холодный, безжалостный, идеально выверенный. Он хотел играть в Бога, карающего грешников. Что ж, я представлю ему Дьявола, который заберет его душу. И начну я с того, что предложу ему приманку, от которой он не сможет отказаться. Приманку в бархатном платье, с глазами, полными вызова, и с моим поцелуем на губах. Осталось лишь дождаться ночи. И тогда геометрия тьмы подчинится моей воле.