Голод по имени Уолдорф

Обсидиановый клинок замер в сантиметре от горла Хоторна. Дрожь пробежала по моей руке, но это была не физическая слабость. Это был внутренний спазм, внезапный и непреодолимый. Я смотрел в его глаза — в эти древние, полные фанатичной веры и теперь — животного страха глаза. И я не мог этого сделать. Не из жалости. Жалость была для слабых. Не из морали. Мораль была для людей. Я не мог сделать это, потому что в этот миг я увидел в нем не врага. Я увидел самого себя. Такого же пленника. Пленника своей природы, своих убеждений, своей вечности. Он был моим отражением в кривом зеркале — таким же одиноким, таким же проклятым, таким же уставшим. Убить его... это было бы слишком по-человечески. Слишком... просто. Окончательно. А в нашей вечности ничто не должно быть окончательным. Даже смерть врага. «Я получил предложение, которого ты никогда не удостоишься, фанатик. Мне предложили корону. А короли не исполняют приговоры. Они издают указы. И мой указ тебе – изгнание. Ты – бракованный инструмент, вышедший за рамки дозволенного. Игра, в которую ты играешь, уже проиграна тобой. Просто ты ещё не увидел шах и мат.» Что ты ждешь, Басс?» — прошипел Хоторн, и в его голосе сквозь страх пробивалась старая ненависть. — «Дай мне мое искупление! Или ты так же слаб духом, как я и считал?» Аларик наблюдал молча, его лицо было невозмутимой маской. Он ждал исполнения нашей сделки. Убить. Просто убить. Вонзить сталь в эту древнюю глотку и пить, пить, пока не смоется вкус её страха, который он посмел вызвать. Никаких Пактов, никаких Корон. Только месть. Животная, праведная, всепоглощающая. И тут, сквозь красную пелену, как удар хлыста — холодная мысль. Не о балансе. Не о власти. О ней. Обломок разума, сохранившийся в безумии. Если я убью его так, в ярости, я стану им. Стану Хоторном, для которого всё — лишь добыча или скверна. А она... она должна прийти к Королю, а не к другому чудовищу. Пакт... Чёрт с ним, с Пактом! Но она... ради неё... Моя рука дрогнула. Не из-за договора. Из-за того образа, что стоял перед глазами — её гордое, яростное, живое лицо. Я не мог позволить себе стать тем, кто разожжёт в её глазах не интерес, а ужас. Я медленно опустил клинок. «Нет.» Это слово повисло в воздухе, тяжелое и неоспоримое. «Тебе везет, фанатик. Сегодня... сегодня ты стал пешкой в моей игре. И пешку не убивают. Её снимают с доски.» «Что?» — Аларик приподнял бровь. — «Ты отказываешься от сделки?» «Я отказываюсь быть твоим палачом, колдун,» — я отшвырнул кинжал. Он с звоном отскочил от каменной стены и упал в темноту. — «Ты хочешь равновесия? Он — часть этого равновесия. Без его фанатизма мой хаос потеряет смысл. Мы — две стороны одной монеты. Уничтожить одну — значит обесценить другую.» Хоторн смотрел на меня с немым непониманием. Его мозг, заточенный под бинарность — добро/зло, чистота/скверна, — не мог обработать эту логику. «Это... безумие,» — прошептал он. «Нет,» — я повернулся к Аларику. — «Это — свобода. Свобода не подчиняться даже собственным инстинктам. Ты требовал плату? Ты ее получил. Я только что заплатил тебе своим отказом от легкой победы. От мести. От всего, что диктовала мне моя природа. Разве это не ценнее, чем еще одна смерть?» Аларик смотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Затем его губы тронула странная, почти уважительная улыбка. «Неожиданно,» — произнес он. — «Возможно, я недооценил тебя, вампир. В тебе есть искра... непредсказуемости. Та, что действительно ценна в экосистеме.» Он щелкнул пальцами. Призрачные цепи, сковывавшие Хоторна, растворились. «Убирайся, Натаниэль,» — сказал Аларик безразличным тоном. — «Ищи свой Кливленд. Или свою погибель. Но не здесь. Не в моем городе.» Хоторн, пошатываясь, поднялся на ноги. Он посмотрел на меня — и в его взгляде уже не было ненависти. Было пустое, ледяное недоумение. Он не понимал. И, возможно, никогда не поймет. Он развернулся и, не оглядываясь, скрылся в темноте лестницы. Я остался наедине с колдуном. «Итак,» — я скрестил руки на груди. — «Где Блэр?» Аларик усмехнулся. «О, я исполню свою часть сделки. Она там, откуда все началось. В ее особняке. Все это время.» Я почувствовал, как лед сжимает мою грудь. «Но... охрана...» «Его ученик, тот, что похитил сестру той девочки, — он специалист по иллюзиям и гипнозу. Он заставил всех поверить, что она исчезла. И заманил тебя сюда, подальше от нее.» Ирония была восхитительной и ужасающей. Я метался по городу, в то время как она была в двух шагах от меня. «Теперь нам пора,» — Аларик сделал легкий жест рукой, и болотный свет начал рассеиваться. — «И постарайся в будущем не нарушать мой покой. В следующий раз плата будет выше.» Аларик ушёл, оставив после себя вкус озона и... тишины. Не внешней, а внутренней. Та тишина, что наступает после принятия решения, которое меняет всё. Я больше не был хищником на поводке у своих инстинктов. И не стал бы марионеткой в театре колдуна. Я только что доказал это, сломав сценарий, написанный не мной. И теперь этот выбор вёл меня вперёд — не ярость, не жажда обладания, а нечто новое, хрупкое и незнакомое. Ответственность. Перед ней. Перед тем, кто я есть. Перед тем, кем мы могли стать. Что значил баланс Аларика против одного-единственного учащённого сердцебиения в груди Блэр Уолдорф? Всё. Потому что её жизнь и была тем самым балансом, ради которого я только что переродился. Я был уже не порывом ярости, а сознательным потоком воли, мчавшимся по тёмным улицам к дому Блэр Уолдорф. Не чтобы забрать своё. Чтобы убедиться, что она — жива, свободна и по-прежнему сияет. Чтобы защитить не собственность, а смысл, который она невольно вдохнула в мою вечность. И, возможно, наконец-то понять, что он значит. *** Особняк Уолдорф возник в поле моего зрения, освещенный, как и прежде, но теперь его свет казался мне насмешкой. Я влетел в парадные двери, сметая ошеломленную охрану Одли, которая все еще безуспешно пыталась найти следы проникновения. «Где она?» — мой голос прозвучал как удар хлыста. Охранник, бледный как полотно, показал пальцем наверх. «В... в своей спальне, сэр. Мы... мы не понимаем. Она просто... появилась. Сказала, что просто крепко спала.» Иллюзия. Гипноз. Ученик Хоторна проделал тонкую работу, заставив всех поверить в исчезновение, а потом так же легко вернув все на круги своя. Я взлетел по лестнице, не касаясь ступеней, и распахнул дверь в ее спальню. Она стояла у окна, спиной ко мне, в своем шелковом халате. Ее поза была напряженной, но не испуганной. Она смотрела в ночь, как будто ожидая чего-то. Или кого-то. «Блэр.» Она медленно обернулась. На ее лице не было и тени удивления. Лишь глубокая, леденящая ярость и... триумф? Ее глаза, сияющие, как отполированный антрацит, встретились с моими. «Басс,» — ее голос был тихим и острым, как лезвие бритвы. — «Я знала, что ты придешь. Хотя бы для того, чтобы лично убедиться, что твоя инвестиция в сохранности.» Она знала. Черт возьми, она все знала. Или догадывалась. «Что с тобой произошло?» — спросил я, подходя ближе. Я не чувствовал на ней следов крови, насилия. Только запах иллюзии, окутавший ее, как невидимая паутина. «Со мной? Ничего,» — она фыркнула, поворачиваясь к окну. — «Я просто... выспалась. Очень крепко. И видела странные сны. Сны, в которых моя охрана ходила по комнате, не видя меня. Сны, в которых я не могла пошевелиться, не могла крикнуть.» Она обернулась ко мне снова, и в ее взгляде было нечто новое — холодное, безжалостное понимание. «А что произошло с тобой, Чак? Где ты был, пока я «спала»? Устраивал очередную кровавую баню в мою честь?» Она подошла так близко, что я почувствовал тепло ее кожи. «Он был здесь, не так ли? Тот, кто оставляет розы. Ты встретился с ним. И что? Ты убил его?» «Нет.» Ее брови взлетели вверх. Ответ явно удивил ее. «Почему?» «Потому что это было бы... скучно.» На ее губах дрогнула тень улыбки. Жестокой и понимающей. «Значит, ты позволил ему уйти. Чтобы игра продолжилась.» «Чтобы наша игра продолжилась,» — поправил я, не сводя с нее глаз. — «Он был лишь фоном.» Мы стояли в сантиметрах друг от друга, и прежнее напряжение — смесь влечения, ненависти и одержимости — вернулось, удесятеренное пережитым кошмаром. Она не была напугана. Она была заряжена. Опалена тьмой, ставшей от этого только сильнее. «А другие девушки?» — спросила она внезапно. — «Были же другие? Ты и их тоже спас? Или они стала разменной монетой в твоих переговорах?» Что касается Хелен и ее сестры... Пока я мчался к Блэр, Аларик, верный своему странному чувству баланса, нашел Эмили. Девочку держали в запертой кладовке в том же районе, под присмотром одурманенного охранника. Колдун не стал устраивать драму. Он просто стер память охраннику, вывел перепуганную, но невредимую Эмили на улицу и указал ей дорогу к полицейскому участку. Анонимный звонок, девочка в безопасности, дело закрыто. Хелен, сидевшая в темноте разрушенной обсерватории, услышала в своем уме его голос: «Иди домой. Твоя сестра ждет. И не возвращайся сюда. Ты слишком живая для этого места.» Он не сделал этого из доброты. Он сделал это, потому что две напуганные, но целые сестры были более стабильным элементом в его «экосистеме», чем две жертвы или две мстительницы. Баланс. Всегда баланс. Я не знал всего этого, стоя перед Блэр. Но я чувствовал, что с Хелен все в порядке. Так же, как я чувствовал, что Блэр теперь знала о моем мире больше, чем любая другая смертная. «Они живы» — коротко ответил я. — «И дома» Блэр кивнула, как будто этого было достаточно. Потом она подняла руку и, не опуская взгляда, провела пальцами по моей щеке, там, где рана от когтей Хоторна уже затянулась, оставив лишь перепачканную кровью кожу. «Он ранил тебя,» — констатировала она. «Ничего страшного» «Я знаю,» — она убрала руку. — «В этом-то и вся суть, не так ли?» Она отступила на шаг, снова становясь Снежной Королевой, хозяйкой своего замка. Но что-то в ней изменилось навсегда. Она увидела изнанку моей реальности, и это не сломало ее. Это дало ей силу. «Теперь уходи, Басс. Мне нужно привести себя в порядок. Утром у меня запланирован бранч с Сереной. И я не собираюсь его пропускать.» Я смотрел, как она отворачивается, принимая свою победу и свою новую, более опасную реальность. Она не благодарила меня. Она не бросалась мне в объятия. Она просто возвращалась к своей жизни. Но теперь с знанием, что за привычным миром коктейлей и сплетен скрывается нечто древнее, темное и безумно интересное. И я понимал, что наша игра только началась. Но правила изменились. Теперь она знала, что играет не просто с циничным плейбоем. А я играл не просто с избалованной принцессой. Мы оба подняли ставки. И проигрыш в этой игре стоил бы намного дороже, чем просто разбитое сердце или испорченная репутация. *** Когда дверь закрылась, Блэр отшатнулась от неё и медленно сползла по стене на пол. Венецианская штукатурка холодила спину. Всё её тело вдруг затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Она вжалась в угол, обхватив колени руками, и подавила рыдание, закусив губу до крови. Они настоящие. Всё это правда. Чак... он... В горле встал ком ледяного ужаса. Она просидела так, может, час, может, всю ночь, пока её разум, шаг за шагом, не начал выстраивать защиту. Страх нужно было спрятать. Панику — превратить в гнев. Уязвимость — в холодный расчёт. К утру дрожь прошла. Из угла поднялась не испуганная девочка, а Блэр Уолдорф, видевшая дно реальности и решившая, что раз уж она не разбилась, то будет им править. *** Дверь моего номера захлопнулась, отсекая внешний мир. Тишина, на которую я обычно молился, на этот раз была оглушительной. В ушах стоял гул — отзвук ярости, лязга клинка, шепота колдуна и... ее голоса. Острого, как лезвие, и пронзившего меня глубже, чем любой обсидиановый кинжал. Я подошел к бару, но рука сама опустилась. Алкоголь был жалкой пародией на утоление той жажды, что разгоралась во мне. Не физической. Та была усмирена, отложена. Это была иная жажда. Душевная. И для нее не существовало напитка. Я сорвал с себя пиджак, запачканный пылью и темной кровью Хоторна. Рубашка под ним была разорвана, но раны и гематомы уже исчезли. Вечный обман тела. Снаружи — безупречно. Внутри — выжженная пустыня. Я стоял после темной комнаты и видел ее. Блэр. Не ту, что только что отпустила меня с ледяным взглядом. Ту, что могла быть в подвале обсерватории — призрачная, не настоящая. Ее образ взывал ко мне, к той части, что я давно похоронил. К части, что могла еще чего-то хотеть, кроме крови и власти. Что я буду делать теперь? Вариант первый: Открыться. Сказать ей правду. Всю. О ночи, о крови, о вечности, что тянется, как проклятие. Я представил ее лицо. Не страх. Блэр Уолдорф не испугалась бы. Она бы... оценила. Взвесила. И вынесла приговор. Ее мир был миром фактов, статуса, контроля. Какой статус у мертвеца? Какой контроль у того, кто зависит от чужой крови? Она увидела бы во мне не тайну, не загадку. Она увидела бы изъян. Фундаментальный, неприемлемый недостаток. И ее интерес, эта хрупкая, ядовитая нить, что связывала нас, превратилась бы в прах. Вариант второй: Продолжать игру. Держать ее в неведении. Окутывать полуправдой, намеками, опасностью, что манила ее. Но это означало обречь себя на вечное вранье. На вечное наблюдение со стороны, без права прикоснуться к сути. Без права на истинное обладание. Я мог бы иметь ее тело, ее время, ее внимание. Но никогда — ее душу. Потому что она отдавала бы ее тому, кого считала Чаком Бассом — богатому, циничному, опасному человеку. А не тому, кем я был на самом деле — древнему хищнику в маскировке. Обладать ею... что это значило? Сделать ее своей? Как? Обратить? Украсть ее жизнь, ее огонь, ее ярость — все, что делало ее Блэр, — и заменить вечной, холодной пустотой? Чтобы смотреть, как ее гордые глаза тускнеют, а сердце замирает? Чтобы стать свидетелем самой изощренной казни, которую я мог совершить? Мысль вызвала во мне приступ такого отвращения, что я чуть не рухнул на колени. Нет. Тысячу раз нет. Я подошел к окну, к этому проклятому окну, из которого я наблюдал за ней столько ночей. Город сиял внизу, море огней, каждое — чья-то короткая, яркая жизнь. А я был здесь, наверху, в своей позолоченной клетке, со своим вечным голодом. И тогда я понял. По-настоящему понял. Я не мог присвоить ее. Ни как человек. Ни как вампир. Любая попытка обладания была бы профанацией. Убийством того, что я в ней любил. Так что же оставалось? Отпустить? Уйти, чтобы сохранить ее в том виде, в каком она была — сияющей, живой, недосягаемой? Но я не был настолько благороден. Я был эгоистичен. Я был монстром. Я не мог обладать ею. Но я и не мог отпустить. Значит, оставалось только одно. Продолжать этот танец. Этот бесконечный, мучительный, восхитительный флирт на грани гибели. Быть тенью за ее плечом. Опасностью, что манила ее. Загадкой, которую она никогда не разгадает. Любовь — это яд. А я решил растянуть отравление на вечность. Я отвернулся от окна. Голод, физический, наконец, заявил о себе, сжимая горло. Мне нужно было пить. Забыться. Утолить хоть какую-то жажду. Я набрал номер Одли. «Пришли кого-нибудь. Брюнетку. С карими глазами.» Я бросил телефон на диван. Это была пародия. Жалкая попытка обмануть себя. Но другого выхода у меня не было. Я обрек себя на вечный голод. Потому что единственная пища, которую я жаждал, была для меня ядом. А единственная отрава — стала смыслом моего бесконечного существования. И в этом заключалась самая изощренная ирония моей проклятой вечности.