Эгоистка, идущая в Рай

Как предупреждениe, ваш автор: пьёт, играет, в связях, порочащих её, замечена была. В частности, вчера тоже. Известно, что курит, неизвестно, ЧТО курит. Это просто восхитительно — просыпаться с первыми лучами восходящего солнца. Открывать глаза в окружении мягких шёлковых простынок и прижимающегося к тебе тёплого комочка — котёнка, которого, ты, добрая душа, подобрала вчера на улице. Он маленький, беленький, с пронзительными синими глазками и навострёнными ушками. Это прекрасно. Вставать, потягиваясь, и, с улыбкой кружась по квартире, открывать шторы, заваривать себе утренний кофе, смеяться над отражением в зеркале и украдкой, мысленно обзывая себя идиоткой, подпевать музыке на включенном любимом диске… Эта атмосфера пропитана радостью, весельем, счастьем и невероятной лёгкостью. Каждый, кто зайдёт в этот миг к тебе в квартиру, непременно захочет так же покружиться, улыбнуться и выпить сладкий кофе с молоком… Эти картины просто восхитительны, они так желанны и приятны… что мне кажется — ещё минута, и я действительно в них поверю. Потому что реальность со слепящими лучами, заваленной всяким хламом комнатой и одинокой кроватью выглядит намного неприглядней. — Wenn ich ein Herrscher der ganzen Welt werde und werde ich befehlen, nach der Sonne von der atomaren Bombe zu laden!!! — Оу, и тебе доброго утра, сестричка. — Изыди, - рычу я, припоминая, так ли далеко кинула тапки, и подойдут ли они в качестве метательного снаряда. — Чего ты вообще забыл в этом доме? Я оказалась права? У тебя всё же встаёт на девушек, и твоя, не вынеся такого позора в первую ночь, выставила тебя, забрав квартиру в качестве компенсации? Эйден беззвучно трясётся от смеха. Не обижается. Никогда не обижается. Иногда мне кажется, что его просто невозможно разозлить, расстроить или обидеть. Эти выводы сделаны из множества экспериментов. В конце концов, я не так примитивна, чтобы ограничиваться шуточками про его ориентацию. — У меня пропали ключи от машины, да и машина, как выяснилось сегодня утром, тоже. Ты ничего не хочешь мне объяснить? Корчу рожицу и, перевернувшись на спину, хлопаю ладошкой по освободившемуся месту рядом с собой. Он подходит и ложится рядом, привлекая меня к себе, утыкаясь носом мне в волосы. Мне его жаль. Во-первых, они совершенно точно отдают металлическим запахом крови, в которой их вчера выкупали, во-вторых потому, что он меня любит. — Я её разбила. Он сжимает меня, обхватив руками поперёк живота. — Когда-нибудь ты сама разобьёшься, будешь лежать в белых розах в тёмном гробу, вся такая юная, в свадебном платье, и с навечно закрытыми глазками, а я не выдержу и покончу жизнь самоубийством. Ты же не хочешь, чтобы я повесился? Смеюсь. Хочется повернуться к нему лицом. Но ощущение рук на моей спине не пробуждает хороших воспоминаний, и я всё же решаю не менять положения. — Не вешайся, - ласково тяну я, - ты не будешь таким красивым, если повесишься. К тому же, тебе придётся надеть что-то с высоким горлом, ну, когда будут похороны. А это значит, что будут закрыты ключицы. Ты же помнишь, что у меня на них фетиш? И потом, я не собираюсь умирать. Он поднимает руку и дотрагивается сначала до моей шеи и, чуть спуская руку, касается мягкими подушечками пальцев до выступающих косточек под загорелой кожей. — Ну конечно, ты же любишь жизнь. — Я не хочу, чтобы ты обрядил меня в нечто белое и с оборочками. Когда мы говорим о платьях на мне, ты похож на маньяка. У тебя слишком светящиеся глаза, и ты включаешь камеру. Он опять заходится в приступе безудержного смеха, и я трясусь вместе с ним. Мне не весело, но его тело слишком близко, и мне приходится повторять каждое его движение. Но мне противно. Когда я умру, чёртов придурок точно нарядит меня в белый кошмар и обложит розочками. Но ведь когда я умру, мне будет абсолютно всё равно, кто что будет творить с моим бренным телом. — Эй, о чём ты задумалась? — Наверное, нужно вставать, я хочу есть. — Нужно, - соглашается Эд, - к тому же, ты опоздаешь в школу. — Я не пойду в школу, а ещё у меня нет завтрака. В этом доме все хотят умереть от асфиксии. Мы замолкаем и следим за перемещающейся стрелочкой часов. Романтика, блин. А ещё, оба не хотим вставать. — Кстати, о школе, - еле сдерживаюсь, чтобы не ударить его. — Почему ты там бываешь через день? — Там скучно, - я пожимаю плечами. — Что мне делать там, Эйден? Деградировать и накачиваться дешёвой наркотой? — Может, получать знания, заводить друзей и не доводить мать? …Маленькая глупая мразь!!! О чём ты думаешь-то! Сволочь, сука!!! Сука!!! Мать в могилу сводишь!!! — Господи, за что мне это всё?!! — Господи! — Да встань ты наконец! Она била руками по спинке моей кровати, кричала, звала, умоляла, проклинала, взывала ко всему, что только могло быть свято, а я очень усердно изображала кому… Я всё же стону, прикрывая глаза и борясь с желанием изображать отключившееся сознание. Я не довожу её, просто… Я прикусываю себе язык. Просто… За свою шестнадцатилетнюю судьбу я могу вспомнить только одного близкого человека — Эда. Но брат всегда был отдельной историей. Он был восхитительным. Он очаровывал меня своим непревзойдённо-чистым внутренним светом. И я никогда не прощу того, кто обделил меня им. Этот внутренний свет, эта сила были для меня чем-то божественным. С ним я ощущала себя приближённой к богу. Он прощал, был снисходителен, добр и терпелив и мог разрушить всё одним лишь своим желанием. Если бы в детстве меня водили в церковь, и я знала хотя бы одну молитву, то стояла бы на коленях каждый день, заменяя имя Иисуса Эйденом. Но он не всегда был рядом. Он мог просто уйти, унося с собой свой внутренний свет, забирая его у меня. Забирая все мои эмоции, оставляя серость… Знаете, почему? Люди редко могут чувствовать что-то настоящее, реальное, не выдуманное и не внушённое себе, люди редко когда могут испытывать правдивую любовь и искренние эмоции. Лично я признаюсь честно, что никогда не была на это способна. Я делала то, что выбирает как решение миллиард другой людей — всего лишь, сублимирование. Это осознание пришло лет в тринадцать, когда я впервые вывела мать из себя, продемонстрировав взломанные счета банков, ворованные деньги, творческий бардак в комнате, дорогущие краски и кисти, полнейший авангард в картинах, абсолютно чёрные глаза без намёка на мою серебристую радужку и крошечные синячки инъекций на сгибах локтей. Это было страшно, это было больно, это было невероятно по-настоящему, поразительно ярко. Лучше, чем героиновый приход, лучше, чем затуманенное сознание, лучше даже, чем владение, наверняка, всем миром… Потому что чистые, искренние человеческие эмоции не могут заменить тебе ни смайлики с поцелуйчиками в твоём телефоне или социальной сети, ни прыжок с парашюта, выбрасывающий в кровь львиную долю адреналина, ни опьяняющий мир в дымке… Потому что ты ничего не отдаёшь, тебе не надо ставить такой же, ничего не значащий для тебя смайлик, тебе не обязательно трястись, опасаясь того, что разобьёшься, тебе даже не надо гробить своё здоровье, сокращая жизнь маленькими порциями, отдаваясь тонюсенькой иголочке… Тебе только нужно брать, получать, ловить, впитывать… Я навсегда запомню те мгновения, когда она бегала по квартире, плакала, срывалась, громила всё, что попадалось под руку, била меня по лицу, швырялась посудой и очень много кричала… о том, как ненавидит меня, о том, как я испортила жизнь сначала брату, потом ей, а вот теперь убиваю ещё и себя. Она просила, взывая к богу, и желала мне смерти… …а я стояла, ловя каждый миг этих настоящих, не выдуманных чувств и эмоций, и даже, как будто, видела тот оранжево-жёлтый столб ярости, вздымающийся над ней, стояла и упивалась искренностью, реальностью, правдой… Простите меня те, кого я доводила до отчаяния и злобы, в надежде добиться этой невероятной силы, мощи, этого божественного чувства… Из того вечера я опять вынесла неверный урок. Я выбрала путь боли… уверенная, что только так можно заставить людей быть по-настоящему честными. На завтра успокоившаяся мама умоляла простить её, забыть то, что она говорила, и пройти курс освобождения от населяющей мой организм дряни. Я согласилась. А спустя три месяца, вернувшись, сняла квартиру, перекрасив её в ставшие самыми желанными в моём сознании цвета… Ярко-оранжевый интерьер, одежда, даже машина. А всё потому, что считали, что это из-за того, что я люблю мандарины, комедии, а ещё люблю громко смеяться… Я почти ощущаю, как его губы сжимаются в тонкую полосочку. Эйден — не просто единственный человек, который любит меня. Он — единственный, кого люблю я. Единственный, кому не идёт оранжевый. — Она переживает, ты же знаешь. — Нет. — Не знаешь? — Не переживает. Он — единственный, кого люблю я. Единственный, кто никогда не купит мне ванильного мороженого и не заставит идти в школу в форме. Единственный, кто придёт с другого конца города и будет подтаскивать мою обдолбанную тушку до кровати, единственный, кто включит мне любимую музыку, единственный, кто не будет плакать на моих похоронах и не придёт туда в чёрном. — Пусть будет так, но, пожалуйста, не доводи мать, она чуть не умерла. Передёргиваю плечами и выкидываю из головы минутную жалость. — Не нужно так, Ай, подумай хотя бы о сестре, она же очень любит её. Она обвинит тебя и всю оставшуюся жизнь будет пытаться хотя бы убить тебя. Я начинаю смеяться, искренне и громко. Он трётся щекой о мои волосы. — Ничего страшного. Даже если и так, что ж… у каждого должно быть хобби. Наверное, если посмотреть со стороны, то у нас довольно странное чувство юмора. Где-то на улице раздаётся чрезмерно громкий, визгливый голос, возвещающий о потраченной за зря жизни рядом с каким-то Мэттом. Я слушаю гневные крики и думаю: как же хорошо, когда тебе некого винить, кроме себя, и ты это понимаешь. Эйден ворочается, выпуская меня из объятий, и привстаёт на кровати. — Давай всё же вставать! А то, получается, я зря сделал твоё домашнее задание и выгладил форму. Смеюсь и усаживаюсь рядом с ним, подогнув ноги. — Ты ангел, знаешь? — Конечно, - серьёзно соглашается он. — Разве ты не замечаешь нимба надо мной? Мотаю головой. — Жаль, - ухмыляется он. — Может, я всё же пропустил тот момент, когда ты заключила договор с дьяволом и теперь не видишь небесных посланников, отправленных на землю, дабы наставить тебя, грешную, на путь истинный?! Он поднимает палец к потолку и, в окружении роящихся в солнечных лучах пылинок, действительно, кажется каким-то неземным существом. Хотя нет, он возвращается в наш мир, когда получает от меня подушкой по ухмыляющейся мордашке. — Знаешь, ты ужасно бесишь? — Угу. Он жмурится на солнце и валится обратно. Конечно до начала занятий ещё целый час, я успею собраться раз двадцать, но, видимо, он, на примере своей девушки, думает, что я буду краситься, рисуя лицо по черепу с утречка пораньше. — Эйден? — Что? Я ненавижу его девушку. Возможно, я сумасшедшая, потому что, говоря ему это, искренне желаю счастья. — Эд, знаешь?.. Волосы завешивают лицо и щекочут его кончиками, от его кожи пахнет чем-то потрясающе сладким, а губы чуть обветренные, потому что он не живёт со мной, и некому напоминать о том, чтобы перед тем, как выйти на улицу, он мазал их кремом, но, по-прежнему, до безумия мягкие и без проблем угадывающие каждое моё движение. Мой отец был прав, когда говорил, что когда я вырасту, мои представления о нормальном и ненормальном будут сбиты на сто восемьдесят градусов. Неужели даже по маленькой мне это было так понятно? Аморальность — это пожизненное клеймо, которое даётся за то, что не могут позволить себе сделать девяносто процентов населения нашей планеты. А ещё, это дверь, открывающая для тебя мир вседозволенного, в конце концов, мы все делаем осознанный выбор. Напоследок легко чмокаю его и соскакиваю с кровати, дабы навестить ванную. Возможно, это и есть те самые близкие отношения, случающиеся раз в жизни, отношения, когда тебе и твоему партнёру совершенно не обязательно переводить их в горизонтальную плоскость и, когда проснувшись вместе, вы целуетесь, не задумываясь о том, что стоило бы сначала почистить зубы. Когда я возвращаюсь, он качает головой, указывая на дверь, и говорит, что маме опять плохо, и мне не нужно туда идти. В комнате уже пахнет принесённым им пресладким кофе, который я люблю. И я припадаю к чашке, улыбаясь и интересуясь, не полагается ли мне ещё чего на завтрак. Солнце уже чуть сдвинулось, освещая лишь проём моей двери, и когда он стоит, уже собираясь переступить через порог, мне вдруг становится так одиноко, что я обнимаю его со спины, не обращая внимания на то, что не достаю даже до лопаток, и, впиваясь ноготками под ребра, начинаю шептать, что он – один-единственный, и что я выучу молитвы, схожу в церковь и дам таки ему похоронить себя в ужасе с рюшками. Только бы он не уходил, только бы оставался, только бы был рядом. Он нежно улыбается и, кивая, треплет меня по тогда ещё ярко-золотистым волосам, обещая никуда-никуда от меня не уходить. Когда вечно отрицаешь наивность, не нужно пренебрегать своими принципами. Потому что именно тогда, когда этого не ждёшь, тебе подложат огромную свинью. Я отдала бы всё, чтобы только видеть его улыбку и ощущать биение сердца под такого же, как и у меня, оттенка кожей. Я отдала бы всё. Я сделала бы всё, что угодно. Я вышла бы на площать в Токио и проорала бы, что это я отдала приказ сбросить бомбы на Хиросиму и Нагасаки. Я бы изобрела машину времени и, обрядившись проституткой, пошла бы гулять по ночному Лондону девятнадцатого века, вдруг бы мне попался орудующий в то время маньяк, я так люблю насилие и кровь, режьте меня сколько угодно! Я очень послушна, когда даю на что-то согласие. Я была готова на всё. Я могла бы умереть счастливой мученической смертью, и мне простили бы все грехи, если бы через месяц после этой сцены его не застрелили при ограблении какие-то ублюдки. Разве есть на этом свете справедливость? Я так пыталась впихнуть в гроб побольше роз и жалела, что так никогда и не одену белое платье. Открываю глаза и тупо пялюсь в такой привычный белый потолок, и мне хочется нарисовать на нём шестьдесят три палочки, на каждый день моего нахождения в лечебнице. Мне становятся просто необходимы эти глупые палочки, ведь когда я умру, сюда, может, кто-то придёт, проведёт по ним рукой и подумает, что я тогда ещё не потеряла счёт времени. Мне хочется нарисовать эти палочки, но для этого нужно достать заныканый телефон и отодрать от него стилус, но тогда он включится, и я увижу две жёлтенькие циферки моей ненавистной даты. Ложусь на бок, чтобы не вспоминать приснившееся утро, и зажимаю ладонями глаза. Естественно, меня никто не обнимет. Эйдена, уже как три года, нет в этом мире.

* * *

POV Тэйлора Меня всегда привлекали убийцы. Притягивали, заставляли желать познакомиться. Это не значит, что я насильник или убийца. И это не значит, что я за убийство или насилие — мне просто нравится исследовать, о чём думает такой человек, а ему ведь, может, нравится горячее какао или там комикс поглядеть. Мне было интересно, как люди становятся ими. Как? Почему? Зачем? Что заставляет их перечеркнуть все моральные устои общественности и обрезать проводок на тормозах своих желаний? Прикрываю глаза и прикуриваю сигареты, провожая взглядом спешащие по своим делам фигурки людей. Кто-то идёт навестить своих родных. К некоторым приходит полиция, хотя большую часть находящихся в здании, на балконе которого я стою, уже давно вычеркнули из своей жизни. Когда, на одной из конференций, в руки попала папка медицинского заключения о невменяемости одной из пациенток закрытого отделения клиники Кенсингтона, я почти начал верить в такое словосочетание, как подарок судьбы. Абсолютно не открытые горизонты и просторы для изучения. В этом случае, невозможно было сверяться ни с чьими заключениями. Невозможно было опираться на никакие доселе известные факты, всё нужно было делать самому. Так как ничего о личном прошлом и о мотивах Айрин Шервуд не было известно. Хмыкаю, когда вспоминаю, как вчитывался в листы, надеясь найти хотя бы одно слово о не «ни о чём». Отбрасываю сигары и закрываю за собой дверь балкончика. В этом деле не было оговорок, и была целая куча недомолвок. Не было определённого диагноза. Не было даже, как таковой, истории болезни. Была только запертая в четырёх снежно-белых стенах невероятно интересная личность. Иду по покрашенным в зелёный цвет коридорам, прикрыв глаза и считая шаги до заветной двери. И причина - 63. Шестьдесят три убийства, совершённых только за какие-то полгода. Продуманные. Выверенные. Гениальные. Максимально жестокие. Убийства, признания в которых записаны на камеру с весёлой мордашкой и кружкой кофе в руках. В деле даже отсутствовали фотографии. Интересно, как выглядят массовые убийцы? Закрыть глаза, вздохнуть и сжать пальцами ручку дверки № 43. Всего-то зайти и сказать «привет»…