Цвет

Свет через абажур уютно-оранжевый, в тон ему занавески, маленькие подушки, вазочки, большие апельсины на столе. В камине - рыжее пламя, капающее на белый ковёр оранжевыми брызгами и нещадно его красящее. Разбросанные по комнате ёлочные игрушки золотые, как крылья Габриэля. Решётка камина бронзовая, как загар Сэма. Рыжие пятна пугали чёрные тени, стыдливо удалившиеся в свои мрачные углы, оранжевые всполохи поджигали мебель, стены, тела, делая их частью своего пламени, правившего из-за каминной решётки. Сэм лежал на ковре, заложив руки за голову, и смотрел на пятно на потолке и на лампу. Если сощуриться так сильно, чтобы перед глазами всё плыло, лампа была совсем как тыква с вырезанным лицом, в которую на Хэллоуин вставляют свечи. Габриэль сидел возле ног человека и смотрел мимо него, на стену, где рыжие пятна воевали с тёмно-серыми за свободное пространство. Огонь уютно трещал, его жар имел способность окрашивать лица людей, и Гейб замечал, что цвет лица у Сэма стал более ярким. Винчестер приподнялся на локтях, испытующе глядя на архангела. Он уже видел крылья Габриэля прежде, но лишь мгновение, меньше секунды, а сейчас всё вокруг было там огненно-рыжим и уютным, что Сэму казалось, что сейчас будет уместно, если Габриэль продемонстрирует их снова, на этот раз по-настоящему и только для него. Архангел, прочитав или просто угадав мысли Винчестера, покачал головой. Спущенные с Сэма джинсы стали слабым утешением. Прикосновения, медленные, так по-трикстерски дразнящие, ласковые, возбуждали, отвлекали, манили. Вглядываясь в лицо Габриэля, охотник подумал, что его улыбка лучше, чем солнце, потому что солнце - это чертовски огромный шар огня, к которому нельзя приблизиться, а улыбку Гейба можно поцеловать. Он поцеловал. Дважды. А потом снова лёг на пол, наслаждаясь тем, как пламя подсвечивает лицо архангела с одной стороны. Габриэль стянул штаны легко, бросил их так, чтобы не попали в камин, а вот рубашку лишь расстегнул, словно ему было холодно. Странно, даже если бы в комнате не было так жарко, он не мог бы замёрзнуть. Наверное, ему просто было хорошо в этой рубашке, уютно. Потом всё стало слишком. Апельсины вдруг начали источать свой запах на всю комнату, от камина стало слишком много жара и света, а ритмичные движения Габриэля вверх и вниз стали слишком быстрыми, резкими, уверенными до автоматизма. Сэм понял, что это урок. Он не должен желать слишком многого, потому что даже нечто хорошее, если его концентрацию довести до предельной, уже не будет таким хорошим. Винчестер закрыл глаза, и мягкий оранжевый свет, который он увидел, начал становиться ярче, ярче и ярче, пока не превратился в настоящее пламя под веками. Сэм распахнул глаза и выгнулся, повинуясь желаниям архангела. Тот удовлетворенно улыбнулся, как будто очередному своему фокусу. Яркий оранжевый и уютный оранжевый достигли гармонии, закружились перед глазами Сэма, когда тот окончательно положил голову на пол, и охотник расслабился, позволяя теплу и наслаждению заполнить его. У него в голове были сплошные апельсины, тыквы, свечи и маленькие лампочки, как фонари в дождливый вечер, как окна дома, к которому спешишь. Как что-то уютное, родное, как дом, как праздник в детстве. Габриэль - солнце, которое можно взять в ладони. Фольга от шоколада, настоящее сокровище, в отсветах каминного пламени. Габриэль - большой апельсиновый леденец. На палочке. И последнее, наверное, иронично и, может быть, даже пошло. Это заставляет Сэма улыбнуться. Когда Гейб устраивается на его груди, Сэму хорошо. Без крыльев, без тайн, без лишнего. Он погружается в сон, как зажжённый фонарик улетает в небо - вот он ещё близко, вот ты ещё видишь его, а потом не можешь поймать момент, когда он исчез, и тебе неведомо, куда. И хочется верить, что он не рухнул вниз, а улетел бесконечно далеко, туда, где никто ещё не был. Когда Винчестер засыпает, за спиной Габриэля появляются крылья. Они золотые, огромные, прочные. Правое сносит каминную решётку, и огонь гаснет, гаснут маленькие лампочки. В темноте крылья капельку светятся уютным оранжевым светом. А ещё от них тепло.