Третий кошмар Гарри Поттера

Склянку про специалиста по забвению я открыл на следующий день. В ней Драко просто собрал отзывы тех, чьи близкие прошли через процедуру. Женщина лет пятидесяти, уставшие глаза, нервно теребит платок. — Джейн моя дочь. После того, как это случилось... ну, вы знаете, после аварии, в которой погиб её жених, она три года не выходила из дома. Буквально. Я приносила еду в комнату, она не ела. Я говорила с ней — она не слышала. Сидела в углу кровати, смотрела в стену и молчала. А если я пыталась её обнять — начинала кричать. Так кричать, что соседи вызывали полицию три раза. Полицию! Думали, я её убиваю. Она вытирает глаза платком. — Доктор сказал, что её мозг застрял в том моменте, когда она увидела... ну, когда его доставали из машины. Она просыпалась с криками каждую ночь. Каждую ночь, представляете? Три года. Я тоже перестала спать. Я просто сидела в коридоре и ждала, когда она закричит. После процедуры... Она замолкает, подбирая слова. — После процедуры она перестала кричать. Перестала. Первую ночь я не спала — ждала. А утром она вышла на кухню и спросила, что у нас на завтрак. Спокойно так спросила. Как будто так и надо. Я расплакалась, а она не поняла почему. Она вообще ничего не помнит. Ни его, ни аварии, ни этих трёх лет. Она... она счастлива сейчас. Встречается с каким-то парнем с работы. Говорит, хочет замуж. Пауза. — Она даже не помнит, что была авария, что она любила другого. Вообще ничего про него не помнит. Мужчина, военный, короткая стрижка, взгляд в пол. — Боевое братство, знаете ли. Мы вместе прошли через такое, что вам и не снилось. А потом их отряд налетел на засаду. Он выжил, а ребята нет. И он смотрел, как они... как их... в общем, неважно. Он мнёт в руках кепку. — После этого началось. Он мог сидеть нормально, разговаривать, а потом вдруг — бах! — и он уже не здесь, он там, под обстрелом, и орёт, чтобы мы ложились. Лечили его долго. Таблетки, психологи, даже к бабкам водили — ничего не помогало. Только хуже становилось. После процедуры... Он поднимает глаза. — После процедуры он стал спокойным. Очень спокойным. Спит по ночам, работает, с детьми играет. Жена счастлива. Соседи говорят — как подменили человека. Только... Он замолкает. — Только он не помнит никого из нас. Совсем. Я зашел к ним в гости проведать после сеанса. Он говорит: «Приятно познакомиться». Я чуть не задохнулся тогда. Мы же вместе кровь проливали. Вместе... а он не помнит. Женщина, молодая, с ребёнком на руках. — Мой муж. Он был замечательным. А потом случилось... ну, нападение. Он защищал нас. Убил одного из этих ублюдков. Но дочку не успел спасти. После этого сломался. Я устала. Честно, я очень устала. Она качает ребёнка. — Доктор помог. Теперь он спокойный. Работает, приносит деньги, помогает по дому. Идеальный муж. Только... Она смотрит на спящего ребёнка. — Только он забыл, как мы познакомились. Забыл нашу первую дочь. Забыл, как просил у моего отца моей руки. Пауза. — Иногда мне кажется, что я тоже должна пройти через эту процедуру, чтобы не сойти с ума. Но тогда никто в целом мире уже не будет помнить нашу Мелони. Я не могу с ней так поступить. Женщина плачет. Я вынырнул из омута и долго лежал, глядя в одну точку. Панические атаки. Флешбеки. Психоз. Суицид. Симптомы исчезали от заклинания забвения. Вот только вместе с ними исчезала и личность. Я знал это лично. Златопуст Локонс. Улыбчивый идиот с обложки, который лишился памяти из-за сломанной палочки. Я видел его в Мунго после всего. Он сидел в палате и раздавал автографы на пустых листочках, искренне веря, что его помнят и любят. Он был счастлив. По-настоящему счастлив. Иногда мне казалось, что это не самый плохой конец для него. Но тут на ум пришли родители Невилла. Вот это было наказанием. Им не стёрли память — их разум выжгли до состояния младенцев. Они смотрели на собственного сына и не узнавали. Пустыми глазами. Без любви. Невилл приходил к ним каждую неделю. Приносил цветы, рассказывал о школе, о своих успехах. А они смотрели сквозь него. Я вспомнил, как он говорил об этом в Выручай-комнате. Спокойно. Ровно. С такой болью внутри, что хотелось провалиться сквозь пол. Они меня не помнят. Но я помню их. Этого достаточно. Я сжал кулаки. Они все там. В моей голове. Мама, папа, Сириус, Люпин, Тонкс, Фред, Колин, Дамблдор, Снейп — даже Снейп, чёрт бы его побрал. Все, кто погиб. Все, кто остался. Все, кого я любил. Я помню их. Они живы в моей памяти. Если я сотру себе воспоминания — я окончательно убью их. А ведь есть ещё и живые. Гермиона. Рон. Молли с её пирожками и объятиями. Артур с его дурацкими вопросами про магглов. Джинни. Полумна. Невилл. Дин. Симус. Анджелина. Кэти Белл. Ханна Аббот. Эрни Макмиллан. Деннис Криви. Я действительно готов просто взять и забыть их? Уничтожить свои воспоминания — значит убить их друга. Но как справиться с кошмарами? Откуда взять силы вставать по утрам и притворяться живым? Это слишком для меня. Я не способен на это даже ради них. Если бы только был другой способ. Если бы только можно было оставить воспоминания, но при этом перестать задыхаться от боли. И тут я перевёл взгляд на вторую склянку. Лекарство, которое я не просил. Я потянулся к ней. В тысячный раз за эти дни. Было глупо и неловко смотреть. Но я не мог перестать делать это. Будь у меня палочка, я бы создал нарезку. Самую бесстыдную, самую дурацкую — только поцелуи, и крутил бы на репите, пока не перестанет, наконец, вштыривать. Но склянка работала иначе. Приходилось нырять с головой каждый раз. С самого начала. Тащиться через мадам Малкин, через Запретный лес, через дурацкие матчи по квиддичу, чтобы добраться до главного. Мой мозг не мог насытиться. Требовал нового просмотра. Стыковал детали. Я вглядывался в выражение лица Драко в его воспоминаниях и пытался вообразить, как ему пришло в голову соврать именно это. Сколько раз ему пришлось вообразить все эти сцены, чтобы так проработать каждую деталь? Как он умудрился довести ложь до такого совершенства? Сколько ночей он потратил, вживаясь в роль человека, который меня... который ко мне... Как это повлияло на него? Я анализировал. Снова и снова. Но так и не находил ответа. Не хочу думать, что вся наша школьная ненависть была лишь способом сдержать сексуальное притяжение, что оно существовало с самого начала. Что за каждым «хорёк» и «шрамоголовый» стояло что-то другое, о чём мы оба боялись даже задуматься. Нет, это не так. Малфой в школе действительно вёл себя как ублюдок. Часто. Много. Жирно. Он реально верил в эту идиотскую идею про чистоту крови. Реально считал, что люди не равны, что некоторые всё-таки ровнее других. И это было отвратительно. Я не собираюсь это оправдывать. Но это не отменяет другого. Я всегда воспринимал его всерьёз. С самой первой встречи у мадам Малкин. Он не был для меня просто очередным погодкой придурком — их я научился не замечать ещё в магловской школе. Он был достойным соперником. Равным мне по силе. Тем, кто всегда умел вывести на эмоции. Почему он попросил меня сохранить ему воспоминания? Только для Визенгамота? Или... Или ему это нужно по другой причине? Помогает ли ему эта выдуманная жизнь сбегать от собственной совести? От себя самого? Даёт ли силы и смысл продолжать жить? Я смотрел на него в омуте и видел в нем того, кем он мог бы быть, если бы его не прожевала и не выплюнула наша война. Удивительно, но там он казался более сохранным. И вдруг понял. Мы оба там такие. Я снова шагнул в омут, чтобы перепроверить свою догадку. Только в этот раз смотрел уже на себя, а не на него. Увиденное повергло меня в шок – так и есть, в фантазиях Малфоя мы оба выглядели более счастливыми и здоровыми просто потому, что были друг у друга? Это выглядело как шанс. Хотя и звучало безумно.