Вспомни меня

Мы ехали долго. К счастью, дождь закончился, но полы моего плаща, свесившиеся по бокам седла, были напрочь забрызганы грязью. Мой спутник погонял коня, и я старалась не отставать, хотя мышцы, не подготовленные к трудностям столь жестокой верховой езды, уже нещадно болели, а руки от холода, казалось, заледенели на поводьях. Когда на горизонте показался замок, я облегченно вздохнула. Нас встречали. Я видела, как в предутренней дымке возникли очертания подъемного моста - а на нем одинокая фигура. Человек, завернувшийся в плащ. Лишь приблизившись к мосту вплотную, я смогла рассмотреть, что это женщина. Моя давняя знакомая. Наверное, я была даже рада увидеть Бьянку Маркони. Когда не знаешь, чего ожидать, не представляешь, с чем столкнешься, даже лицо твоего врага становится, пусть и на мгновение, симпатичным. В том, что мне стоит считать итальянку представительницей враждебной стороны, я сомневаться не могла. Однако при виде ее меня охватило поразительное в сложившихся обстоятельствах спокойствие. Бьянка не торопясь спустилась. Она стояла на ступенях у моста, прямая, высокая. - Итак, мадам, мы все же оказались здесь снова, - приветствовала меня итальянка, и я с удивлением отметила в ее голосе сочувствие. Или мне показалось? Я не хотела подать виду, как замерзла, устала... я желала сохранить свое достоинство так долго, как это возможно. Мужчина, прикидывавшийся монахом, спешился; грязь с размытой дождем земляной дорожки темной волной приподнялась и осела, брызнула на мое платье. - Вам помочь, мадам? - словно нехотя, предложил он. Я с усилием разжала заледеневшие пальцы. Лошадь под седлом переступала копытами; я представила, как подобно мешку с мукой, падаю в грязь прямо у ног язычников, но упрямо покачала головой. - Не стоит. - Уходи, Жерар, - Бьянка понимающе улыбнулась мне. - Мадам дофина слишком горда, чтобы позволить прикоснуться к себе такому мужлану, как ты. Как после ей оправдаться перед мужем, а? Жерар угрюмо взглянул в мою сторону. Я заметила, что руки его покрыты узловатыми венами и шишками; в тусклом свете факелов, освещавших подъем на мост, они казались черными. Уставившись на своего сопровождающего, я вдруг ощутила, как по телу прокатывается горячая волна. Бьянка сказала, что Баш будет недоволен, если до меня дотронется другой мужчина. Значит, мой муж жив! Он, безусловно, где-то здесь, совсем рядом. Я так воодушевилась, что позабыла о холоде и усталости. Я смотрела на итальянку сияющими глазами и, наверное, этим выдала себя, поскольку ее лицо приобрело подозрительное выражение. Она пожевала губами и осведомилась: - Вы что, собираетесь до восхода солнца оставаться в седле или, возможно, я пропустила что-то и теперь знатные дамы, следуя моде, передвигаются повсюду исключительно верхом? *** В комнате, куда привела меня Бьянка, пахло прелой соломой и сыростью, от которой не спасал даже потрескивающий в камине огонь. Услышав за спиной скрип закрывающейся двери, я поежилась, но обернуться не посмела. Я сама явилась в это место, и если здесь устроена западня, скрыться не удастся. - Не стоит так бояться, Мария, - произнесла итальянка и указала мне на грубо сколоченное деревянное кресло. - Присядьте, расслабьтесь. Я далека от светских манер, но я не хочу причинять вам вред. Я осела в кресле, прислонившись к его спинке. Несколько мгновений отдыха для измученной бешеной ночной скачкой спины... Но невзирая ни на что, боль была благом: она не давала мне впасть в сонное забытье от усталости, напоминала, зачем я здесь. Бьянка отошла от камина в тень, и ее лица не было видно. - Я больше не допущу столь глупой ошибки, как прежде, - продолжала она. - Вам удавалось меня одурачить, Мария, вновь и вновь. Я поклялась, что хотя вы симпатичны мне, ради блага общины, веры и самой себя я больше не стану потворствовать вам. - Да, - я сжала руку, почувствовав, как впились в ладонь ногти, - я надеялась скрыться от вас. Но вы все время вмешивались, вы и ваша община... и я устала от этой нелепой травли. Скажите ясно, что вам нужно; Себастьян жив? Вы собираетесь вернуть мне мужа? Вы желаете заполучить моего сына? Ну же, Бьянка Маркони, вы бывали со мной откровенны, и это действовало куда лучше окольных пространных бесед. Итальянка провела рукой по кирпичам, которыми был выложен камин. Я увидела, как взвились в воздух облачка пыли. Даже странно - в прежний визит в замке было столько людей, и все тщательно убиралось... Но важно ли это? Я сосредоточенно взглянула на собеседницу, ожидая ее ответа. - Что ж, я не стану хитрить, но давайте договоримся: и вы, Мария, поступите так же. Знайте же прежде всего, что я больше не служу Елизавете. Возможно, я должна была вздохнуть с облегчением, но не стала; слишком многое еще оставалось в тени. Я слушала напряженно, жадно. - Лишь по ее указу я заставляла вас думать, что желаю обратить королевскую семью в язычество. О, буду непочтительной, но я вовсе не так глупа, как некоторые венценосные особы. Это политика, и вы не можете не быть христианкой. Вы, ваш сын, муж... А если бы вы и пошли на такое условие, статус дофины для вас был бы потерян, вам бы грозил монастырь, а то и костер. Чего я хочу, спрашиваете вы? Я лишь желаю, чтобы вы остановили преследование общины. Пусть жизнь Себастьяна Валуа будет моей гарантией, понимаете? - Моего мужа похитили по приказу Елизаветы? Бьянка нахмурилась, и я подумала, что отвечать на этот вопрос ей не очень-то хочется. - Сегодня важно лишь то, что Себастьян Валуа жив и находится в руках моей общины, мадам дофина. - Вы обещали мне быть честной. - Елизавета не хотела, чтобы мы похищали дофина, - помолчав немного, ответила Бьянка Маркони. - Она желала, чтобы он исчез. Навсегда. Я была вольна сделать все, что необходимо, в любое время... Так сложились обстоятельства, Мария, и вы должны понимать... - И почему вы не выполнили ее приказ? Итальянка приподняла бровь и сказала без злости, с удивительным спокойствием: - А почему я спасла вас когда-то от пьяного развратника Дадли? Я опустила глаза. Эта сцена порой вспоминалась мне, и всегда с омерзением. Оказавшись во власти англичанина, я рисковала жизнью и честью; Бьянка пошла против своего господина, чтобы помочь мне. И я с отчаянием произнесла, боясь ответа: - Но если вы больше не служите английской королеве, отчего же Себастьян не вернулся домой? Вы могли раньше сообщить мне... вы знали, знали... Да что стоило оповестить хотя бы его мать! Я не могла говорить дальше, меня душили сдерживаемые рыдания, слезы жгли глаза. Бьянка подошла ближе, с сожалением глядя на меня. - Я не вольна во всех решениях. Я занимаю высокое положение в общине, вам это, пожалуй, уже известно. Но я - не единственная, кто имеет право голоса. Многие братья и сестры считают, что мы должны иметь заложника. Иначе вы, Мария, вновь нарушите слово. К тому же, ваш муж... Он не тот, что раньше. Вряд ли он сможет выполнять обязанности дофина. Насторожившись, я схватила Бьянку за руку. - Что с Башем? Он ведь жив, вы не солгали мне, он жив? - Он жив, Мария, - ответила итальянка тихо. - Но ничего не помнит. *** Все оказалось так просто. Бьянка разложила на пыльном деревянном столе бумаги. В них не говорилось ни слова о Генри, да и о язычниках тоже. Это были разрешения: на торговлю, на перемещение в границах королевства и за его пределами без препятствий даже при закрытии ворот, в любое время. Когда я возразила, что у меня нет печатей, чтобы подтвердить подписи, итальянка подала мне небольшую коробочку. Я не стала спрашивать, откуда у язычников подлинная печать королевской канцелярии и моя, небольшая, которой я пользовалась совсем нечасто. - И еще эти, - Бьянка протянула мне несколько документов. А язычники не так глупы. Под видом торговцев с подписанными королевской канцелярией грамотами они могут действовать как угодно, всегда имея оправдание. А моя подпись делает меня причастной, и уж конечно, если кто-то из них попадется как подозрительный тип, мне придется вмешаться в его судьбу. Росчерком пера я сделала кого-то из членов общины честным подданным королевства. - Теперь я могу увидеть мужа? - Конечно, мадам, - Бьянка была довольна, я же желала поскорее завершить начатое и увести Себастьяна. Потеря памяти - не самое худшее, что могло случиться, успокаивала я себя. Конечно, мне придется постараться, чтобы Баш стал прежним, однако он жив, и итальянка заявила, что если я пожелаю забрать мужа, она не станет мне препятствовать. Мы прошли по темному коридору. Замок явно был брошен на какое-то время. Сейчас в нем, по видимости, было куда меньше людей, нежели раньше. "Но достаточно, чтобы не дать Башу вернуться домой", - напомнила я себе. Бьянка Маркони опасна. Я пообещала ей покровительство, я подписала то, что он хотела. И теперь я желала, отделавшись малой кровью (а ведь я опасалась, что язычники потребуют Генри!) вернуться в королевский замок как можно скорее. Однако одна навязчивая мысль не давала мне покоя: зачем напускать таинственность, зачем не позволить Диане де Пуатье поехать со мной? Почему язычники ранее не воспользовались козырем в виде моего мужа? Когда Бьянка отворила передо мной двери еще одной стылой, сырой комнаты, я с опасением заглянула внутрь. Мне остро стало жаль Баша: неужели он провел здесь все это время? Если прежде я успокоилась, теперь почувствовала злость. Впрочем, странно было то, что никакой охраны не наблюдалось. Что же это - Баша не стерегут? Страшное подозрение закралось в душу. - Заходите же, мадам, - поторопила меня итальянка и шагнула в темный дверной проем первой. Я решилась; в тусклом свете свечей был виден силует, распластанный на постели. Приблизившись, я увидела мужчину с густой бородой, с царапинами на щеках. Оголенные кисти тоже были исцарапаны, кое-где на коже виднелись совсем свежие раны. - Вы...сделали это с ним, - наверное, в моем голосе было что-то пугающее, и Бьянка Маркони отшатнулась от меня, будто получив пощечину. - Он сам делает это с собой, мадам. Я же говорила вам, он ничего не помнит. Бывают приступы, они особенно часты, если зажечь в камине огонь, и потому в комнате месье дофина так холодно. Сейчас он спит, но когда бодрствует, с ним нелегко справиться, и мы запираем комнату на замок. Я смотрела на измученного человека на постели и не могла поверить, что передо мной - Баш, гордый красавец Себастьян Валуа, который всегда сохранял присутствие духа и находил силы пошутить, посмеяться. Теперь я понимала, отчего язычники не спешили начинать переговоры. Что бы ни случилось с моим мужем, он больше не мог считаться в их глазах ценным товаром для обмена. Возможно, они опасались попытки мести Дианы де Пуатье, посвященной во многие тайны общины. Может быть, решали, стоит ли оставлять дофина в живых вопреки воле Елизаветы. Так или иначе, я должна была попытаться спасти его - прямо сейчас.