Мандарины и аммиак

Рич на это не подписывался. В детстве, как и многие ребята, он зачитывался приключенческими романами и комиксами и часто представлял себя самого на месте главных героев, которые с легкостью выходили и не из таких передряг – выбираясь из наручников, разрывая голыми руками цепи и обильно поливая всех окрестных плохих парней дождем пуль. Сам Рич в этих фантазиях, конечно, тоже был высоким, сильным и невероятно ловким, а природная смелость раз за разом заставляла его ходить по самому краю. Он одинаково хорошо разбирался как в устройстве ядерного реактора, так и в боевых искусствах или взломе баз Пентагона. Из всех схваток Рич выходил победителем, а в конце ему непременно доставалась самая красивая девушка. И тем не менее, он никогда, никогда в жизни не подписывался на то, чтобы действительно пережить хоть десятую долю всех этих романтических приключений. Он и правда вырос высоким, но оказался похож скорее на длиннолапого паука-сенокосца с тонюсенькими нескладными конечностями, чем на манящий и недостижимый образ тяжелоатлета. У него не обнаружилось ни малейших способностей к точным наукам или технике, а единственная в жизни тренировка по карате окончилась фингалом под глазом и совершеннейшим отвращением ко всем видам развлечений – будь то спорт или драки – с размахиванием руками и ногами. Кроме того, – и это, пожалуй, было главным – Рич не отличался особой храбростью. Проще говоря, он был трусоват. И угораздило же его попасть в подобную переделку! Рича держали здесь уже неделю, и, хотя никакой особой жестокости ему испытывать на себе не пришлось, страх стальными тисками сжимал его сердце, каждый раз когда он слышал звук приближающегося к бараку автомобиля, и не отпускал, до тех пор пока Майлз снова не уезжал. Было что-то такое в его взгляде, что парализовало все тело Рича, будто кролика перед носом у удава. Во взгляде – и в запахе, который он почувствовал, задолго до того как ему развязали глаза. Так что особым облегчением возможность видеть для Рича не стала. Гораздо более кстати оказался теплый плед, которым его впервые накрыли два дня назад, подарив наконец возможность уснуть, не трясясь от холода. Впрочем, в тепле или в холоде, Рич и так спал здесь почти все время. Так было проще. Во сне ему, по крайней мере, не приходилось бороться с ощущением медленно надвигающегося безумия. Сбежать Рич не пытался ни разу – какое там! Осторожно покрутил стянутыми веревками запястьями, когда Майлз ушел в первый раз, и вздохнул с облегчением, когда понял, что путы ни капельки не поддаются. Что бы он сделал, сумей он освободить свои многострадальные руки? Выломал бы двери? Вряд ли у него хватило бы сил, а вот наказание за своеволие, если бы попытка побега не удалась, конечно, последовало бы суровое. Так что он смирился – моментально и безоговорочно – в тот самый момент, когда впервые проснулся, обездвиженный и слепой, и внимательно вслушался в интонации своего тюремщика. Нет, Рич не был героем. Ни в малейшей степени. Зато из него получался лучший на свете пленник. Майлз приехал уже несколько часов назад, но все не заходил, и томительное ожидание скрутило желудок Рича напополам с голодом. Кормили его всего раз в день, но регулярно, без исключений. И все равно каждый раз парень боялся еще и того, что однажды про него забудут. Просто оставят тут, вдоволь наигравшись. Бросят. Дома Рич никогда не боялся одиночества или темноты. Знакомство с Майлзом заставило его пересмотреть свое отношение. В роковой день, когда Майлз забыл бы про него, Рич наверняка скончался бы совсем не от жажды или голода, а от разрыва сердца. Впрочем, к чему бы ни шло это отвратительно реальное приключение, произойти это должно было еще не сегодня. Промучившись, по собственным ощущениям, примерно вечность, Рич все-таки услышал сначала приближающиеся шаги, а потом ненавистный и долгожданный звук поворачиваемого в замке ключа. Упорно стараясь смотреть в пол, пару раз Рич все-таки забыл вдохнуть. – Привет, малыш. – Майлз быстро преодолел разделяющие их несколько шагов и присел рядом с ним на колени. – Ну как ты? Рич сглотнул и опустил голову еще ниже. Нет, не заставляй смотреть на себя. Пожалуйста. Мне ведь еще хочется сохранить остатки самоуважения. Майлз и не заставлял. Он просто развязал руки Рича (наручники были не для него; запястья тонкие, как у девочки, легко выскальзывают) и начал массировать и разминать их своими сильными, но довольно нежными пальцами. – Бедняга Ричи… Как они, наверное, затекли. Ничего, сейчас все поправим. Ничего, кроме взгляда Майлза, не удерживало сейчас Рича, а тот даже не потрудился опять запереть за собой дверь. Любой герой любой из прочитанных Ричем историй немедленно воспользовался бы ситуацией, ударил обидчика в лицо, окончательно вырубил ударом ноги, обыскал и в отместку запер бы в этом самом бараке, а после скрылся на его же автомобиле… Жаль, что он такой трус. Его ладони от прикосновений Майлза отходили и ощущали себя все лучше. Похититель прекрасно изучил характер пленника за эту неделю. Он знал, что Ричу ни на что подобное не хватит пороху. И обращался с ним ласково. Конечно, это было гораздо, гораздо хуже любого жестокого обращения. Майлз отпустил его руки и взамен крепко взял за подбородок, вынуждая смотреть на себя. Слегка поморщился, чувствуя под пальцами отросшую щетину. – Тебе надо побриться, Ричи. Борода так не подходит к твоему милому личику и нежной коже. Глядя в глаза своему тюремщику, Рич в очередной раз потерял всякий контроль над собой. В целом мире не существовало больше ничего, кроме этих стальных глаз. Если бы Майлз сказал сейчас: «Я убью тебя» – Рич с радостной улыбкой принял бы от него и смерть. Ничего подобного, впрочем, Майлз делать не собирался. Вместо этого он поцеловал Рича. Это произошло не впервые, и все равно Рич будто окаменел. Он не мог и помыслить о том, чтобы закрыть глаза, поэтому лицо Майлза было так невыносимо близко, что он мог рассмотреть даже поры на его коже, а язык мужчины, не обращающего ни малейшего внимания на это разглядывание, уже очень нежно очерчивал контуры рта Рича, то проникая внутрь, то снова скользя по его напряженным губам. Одной рукой Майлз обнимал его за шею, пока вторая осторожно поглаживала грудь и живот, каждый раз только на дюйм не доходя до бугорка в его штанах и опять начиная движение вверх. Это сводило с ума. «Лучше бы он изнасиловал меня, – подумал Рич. – Лучше так, чем вся эта притворная ласка и забота». – Я принес тебе ужин, – улыбнулся Майлз и отстранился, любуясь произведенным эффектом. Рич хватал ртом воздух. На большее его уже не хватало. – Спа… сибо, – пробормотал он. Куриный бульон. После долгих часов под веревочными кольцами пальцы слушались все еще плохо, и несколько раз он расплескал содержимое ложки на себя. Майлз с готовностью – да и не с этим ли расчетом он почти всегда приносил Ричу жидкую пищу? – взял дело в свои руки. – Не знаю, что делать с тобой, Ричи, – грустно говорил Майлз, кормя его с ложечки, как маленького. – Ты такой сладкий, такой красивый… и совершенно бесполезный. Сколько надежд я возлагал на тебя, а ты оказался пустышкой. И все же… хотя с твоим уровнем эмпатии ты не учуешь ярость, даже если кулак уже летит тебе в лицо, я не могу отпустить тебя. Просто не могу… Рич молчал и сосредоточенно глотал. Какое счастье, что его ответ не требовался. Иначе кто знает, смог ли бы он и дальше молчать. Ничем не выдавая, что этой самой яростью – напополам с отчаяньем – тут все буквально провоняло за последние полчаса. Кажется, в этот раз Майлз приехал не один. Кажется, этот кто-то только что проснулся.