Мандарины и аммиак

Самолеты, как их ни отмывай и как ни полируй сидения, пахнут всегда одинаково. Неважно, каким классом и какими авиалиниями ты летишь, забрался ли на тяжелый трансатлантический Боинг или паршивый самолетик на сорок посадочных мест… этот запах будет преследовать тебя на протяжении всего путешествия, а от некоторых людей легкий аромат начнет исходить еще в аэропорту. Страх. Рэй хорошо знает, как пахнет страх. Премерзкий запах, если быть честным, хотя большинство тех, кто способен его учуять, едва ли не упиваются этим ароматом. Возможно, для них он пахнет совсем иначе; Рэй же, когда кому-нибудь рядом с ним страшно, ощущает только отвратительную смесь серы и аммиака, от которой при большой концентрации его начинает безудержно тошнить. Поэтому летать Рэй не любит. Сколько ни пиши статей, сколько ни повторяй, что безопаснее самолетов транспорта не найти, всегда найдется кто-то, питающий безотчетный страх перед высотой; кто-то, фанатично читающий хронику всех авиакатастроф за последние двадцать лет с подробным разбором технических неполадок и ошибок пилота; и конечно же, кто-то с самого детства в тайне уверенный, что умрет именно в результате падения на землю вместе сотней других пассажиров. И пахнет это всегда хуже некуда. Рэй опаздывает и до стойки регистрации (проклиная себя еще и за то, что заблаговременно не сделал этого онлайн) добегает последним и перед самым закрытием. Девушка красноречиво смотрит на часы, но все-таки выдает Рэю билет. Багажа у него нет. Все в салон. Тем же самым молчаливым осуждением его успевает угостить служитель возле рамки, женщина на паспортном контроле и особенно все прочие пассажиры старенького Боинга, пока Рэй с максимально невозмутимым видом проходит мимо них, продвигаясь к своему сидению в хвосте. В среднем ряду в проходе. Кто бы сомневался. Зато запах праведного возмущения в воздухе (корица и карри) на пару минут вытесняет все прочие эмоции, включая даже страх. Рэй не обольщается. Облегчение это совсем ненадолго. Как только через каких-то десять минут, после быстрого инструктажа на случай катастрофы (и кто только придумал эту чушь? В случае аварии они все умрут, вот и все) свет гаснет, и огромная неповоротливая машина начинает движение по взлетной полосе, мужчина затыкает себе рот мятной конфеткой, а уши наушниками и утыкается носом в журнал, надеясь, что бесценная информация о скидках на швейцарские часы и экономическом кризисе в далекой африканской стране смогут хотя бы ненадолго его отвлечь. От Сан-Франциско до Нью-Йорка путь неблизкий. Добрых пять с половиной часов в аду. Будем реалистами. И все же, эта не слишком уверенная попытка притупить восприятие помогает. Рэй немного расслабляется. Не то, чтобы уж совсем прекращает держать руку на пульсе… но и на свои обычные ежеминутные проверки настроения окружающих сил больше не тратит. Аммиак перебивает все; да и в конце концов, они все заперты в тесной алюминиевой коробке на высоте в несколько тысяч метров, где если и может произойти нечто непоправимое, то в кабине пилота или машинном отсеке, а уж никак не в салоне. Так стоит ли напрягаться? Самолет потрясывает и пошатывает, как автобус на плохой дороге, пластиковые детали обшивки то и дело скрипят и пытаются отвалиться, вызывая выбросы адреналина то у пассажиров рядом с Рэем, то у кого-то, кого он даже не может видеть; а сам Рэй упорно не напрягается и именно поэтому чует тот самый запах куда позже, чем это происходит обычно. Через пяток статей и три песни, когда коктейль из эмоций в голове одного из пассажиров уже выплескивается наружу. Когда что-то начинает происходить. Кто-то позади него на грани. У него сдают нервы. Рэй ощущает это, как смесь жгучего перца чили, бензина и гвоздики, что расшифровывается в раздражение, нетерпение и ощущение собственного превосходства; только поднеси спичку – взорвется. На короткую секунду случайно уловив ноздрями этот запах, Рэй начинает ощущать его до боли отчетливо. Мужчина вынимает из уха один наушник. И слышит громкие голоса. - Какого хрена? С какого такого рожна я не могу сесть там, где мне хочется? - Простите, сэр, но ваш билет… - Да вертел я этот ваш билет сами знаете на чем! Если эти идиоты даже не способны распечатать две гребанные бумажки, чтобы на них были написаны номера соседних мест… - Сэр, ошибки случаются. Пожалуйста, потерпите. - Пять гребанных часов? - Сэр, люди, сидящие рядом с вашим другом тоже просили места рядом. Они не согласятся поменяться. Я спрашивала. - Да кого волнует то, о чем ты там спрашивала, шлюха? Стюардесса и какой-то парень. Голос у него подвыпивший; неудивительно, что все хорошие манеры, которым учила парня мамочка, благополучно отброшены за ненадобностью и забыты. Недовольство, перетекающее в оскорбления, и оскорбления, способные перейти в рукоприкладство. Самая обычная, хоть и довольно мерзкая ситуация. Встречается сплошь и рядом. Услышь – да и учуй – Рэй нечто подобное где-нибудь в баре или на улице, он бы и не подумал вмешиваться; но в его голове вдруг появляется одна мысль, которая с той же секунды прочно заседает там и уходить не спешит: уж больно это похоже на отвлекающий маневр. «Это больше не твоя работа, - одергивает себя Рэй. – Здесь есть, кому разобраться». Но в середине салона, на уровне крыла самолета, еще один мужчина поднимается со своего места. Он не так уж и близко, уловить его запах среди такой ударной смеси всевозможнейших ароматов почти невозможно, но Рэй напрягается и сосредотачивается именно на нем. И ему удается учуять смутное подобие той же пропитанной уверенностью злости, что доносится из-за его спины. - Дэйв, что за херня? – вопрошает парень из прохода. Ему лет двадцать восемь, он коротко стрижен и на нем военная форма. Навстречу солдату немедленно устремляется стюард и то ли уговорами, то ли угрозами убеждает того снова присесть. Этот парень кажется немного менее пьяным, чем его приятель, но это не так уж и важно. Их двое. Они замечательно оттягивают на себя все внимание стюардов. Значит, где-то в носу самолета есть и третий. Рэй холодеет. В наше время, когда что нож, что пистолет вполне успешно ваяют из прочного пластика, протащить на борт нечто эдакое не составляет особого труда. Особенно на внутренних рейсах. Особенно, если ты – как, по крайней мере, один из этих ребят – солдат армии США. Парадокс, ведь всем прекрасно известно, насколько слабо закрепленной остается их крыша через каких-нибудь полгода в горячей точке, и как мало им надо, чтобы натворить бед. И тем не менее, факт. Любого такого парня досмотрят и вполовину не так тщательно, как самого законопослушного араба. Эти двое вполне могут оказаться террористами – а могут и не оказаться. Но Рэй готов поклясться, что хотя бы у одного из них есть оружие. Рэй не знает, что делать. Еще полгода назад у него не было бы сомнений, а теперь он впервые начинает задумываться о последствиях. Забавно, потому что последствия любых его действий имели хоть какое-то значение именно тогда, а не сейчас, когда Рэя больше нет. Он стал невидимкой: иди, куда хочешь, делай, что хочешь; а самое главное, если не хочешь, то не делай ничего. Сделай вид, что тебя, как и прочих уставившихся в окно пассажиров, это не касается. Вернись к музыке. И просто жди того, что произойдет. Рэй ведь не боится смерти. Если он вмешается, это будет не для себя. Но не достаточно ли Рэй уже послужил всем этим Джонам и Джейн? Размышления успокаивают и расслабляют. Рука Рэя сама тянется к болтающемуся возле лица наушнику с твердым намерением наплевать на все и на вся и погибнуть под задорные гитарные риффы, если придется, но парню по имени Дэйв плевать на эти его умозаключения. Прямо сейчас ему не хватает только маленькой искорки, чтобы устроить тут небольшой армагеддон и, конечно, Дэйв ее получает. Рэй не видит, что там происходит; откровенно говоря, он даже шумную перебранку Дэйва со стюардессой толком не слушает, погрузившись в собственные мысли. Возможно, девушка говорит что-то, что провоцирует Дэйва, а еще вероятнее, чаша его терпения переполняется до краев сама собой. Чили уходит сам собой; на смену ему приходит самый недвусмысленный аромат на свете – запах крови. Дэйву хочется убивать. И резким движением Рэй отщелкивает собственный ремень безопасности. Это больше не его работа. Но Рэй не может просто так стоять в стороне. Он вскакивает на ноги с криком: - Острожнее! У него оружие! Рэй мало что помнит и мало в чем отдает себе отчет после этого. Если бы кто-то мог почуять его собственный запах, это была бы слепая решимость и только. Ни страха. Ни сомнений. Ни самоанализа. Рэй доверяет своим инстинктам и позволяет им направлять себя. Он успевает заметить, что Дэйв тоже вскочил на ноги. Что на нем действительно военная форма. Что его лицо перекошено от ярости. Рэй бьет парня изо всех сил в челюсть, а затем в солнечное сплетение и только тогда осознает, что ни ножа, ни пистолета, ни чего угодно, что можно использовать как оружие, у него нет. У Дэйва просто сдали его никудышные, расшатанные войной и алкоголем нервы. Он действительно мог бы ударить несчастную стюардессу – но и только. Больно, обидно, противно – и безо всяких последствий для всех этих жадно упивающихся развернувшимся здесь шоу и не пошевеливших ни пальцем, чтобы помочь бедной девушке, людей. Он чист. Рэй неловко извиняется, но его мало кто слушает. Крепкий на вид мужчина-стюард все пять часов – или сколько там от них осталось? – стоит у него над головой и поглядывает с подозрением. Рэй знает, что стюардесса ему благодарна (после его выходки и Дэйв, и его приятель сидят тише воды ниже травы), только вот от мучительного чувства стыда это избавиться не помогает. Он снова вдевает в уши наушники и пытается стать невидимым. Успевает заметить пристальный взгляд загорелого парня через проход – и закрывает глаза.