Алек и Джейн???

Я принял решение: я признаюсь ей. Это было безумие, чистое и незамутненное, способное уничтожить тот хрупкий порядок, который мы выстраивали пятьсот лет. Но мысли о ней стали похожи на яд, который не убивает, а медленно разъедает разум. Единственный способ излечиться это выплеснуть этот яд наружу. Даже если после этого она возненавидит меня, даже если уйдет навсегда… разве это не милосерднее, чем каждый вечер лгать ей, глядя в глаза, которые являются зеркалом моей собственной души? ​Если же случится невозможное, и она ответит… тогда я стану самым счастливым монстром среди всех бессмертных. ​Я подошел к зеркалу в золоченой раме. Из глубины на меня смотрело то же лицо, что и в эпоху Ренессанса. Та же мертвенная бледность, те же глаза цвета свежепролитой крови, тот же застывший облик юноши, чье сердце перестало биться в огне инквизиции. Пять веков зеркало не видело перемен. Но сегодня внутри этого ледяного изваяния что-то полыхало. ​Я вышел в коридор. Каждый мой шаг отдавался гулким эхом в пустых сводах замка. В груди ворочалось забытое, почти человеческое чувство. Волнение? Тревога? Оно казалось чужеродным в моем теле. ​Джейн была у себя. Она подняла голову, едва я переступил порог. ​— Привет, Алек. Хорошо, что ты пришел, мне нужно кое-что сказать тебе, — начала она, и её голос был странно приглушенным. ​— Я выслушаю. Но сначала… я должен сказать тебе нечто важное. ​Джейн коротко кивнула, замирая в своей привычной, пугающей неподвижности. Я открыл рот, но слова застряли в горле. Её взгляд острый, пронзительный, знающий, лишал меня воли. Что я творю? Она — моя семья. Моя единственная связь с тем миром, где мы были живыми. Я был её щитом, её единственным защитником от жестокости деревенских мальчишек и гнева небес. Если я заговорю и она отвергнет меня, я потеряю не просто сестру. Я потеряю смысл своего бессмертия. Я скорее разорву себя на части, чем увижу в её глазах отвращение. ​Мысли спутались в тугой узел. Зачем я здесь? Мое признание казалось мне теперь нелепым лепетом смертного. Не выдержав тяжести собственного молчания, я резко развернулся и почти выбежал из комнаты, даже не дослушав то, что она хотела сообщить мне. ​Ноги сами принесли меня к Деметрию. Он был единственным якорем в этом шторме. ​— Опять ты, — Деметрий оторвался от карты, которую изучал. — Твой вид говорит о том, что ты либо решил свергнуть Аро, либо совершить нечто более опасное. ​— У меня появилась сумасшедшая идея, Дем. Я хотел сказать ей… что люблю её. Как женщину. Как думаешь, стоит? — я почти задыхался, хотя вампирам не нужен воздух. ​— Если хочешь потерять её навсегда — говори прямо сейчас, — Деметрий сложил карту и подошел ко мне. Его голос был серьезен как никогда. — Алек, ты должен быть хитрее. Тебе нужно переплавить её любовь к тебе, изменить её природу, сделать её из сестринской иной. Но торопиться в нашем мире… это значит совершить самоубийство. Я знаю: если наш брат влюбляется, это навечно. Но это Джейн. Она — огонь. Ты уверен, что не сгоришь? ​— Спасибо, брат, — я тяжело опустил плечи. — Я знаю, что это неправильно. Мой разум твердит мне об этом каждую секунду, анализирует наше прошлое, ищет момент, когда всё пошло не так. И мне страшно. Впереди только неизвестность, а у нас, вампиров, её быть не должно. Мы привыкли знать всё наперед. ​— Я не знаю, что бы делал на твоем месте, Алек, — Деметрий положил руку мне на плечо. — С кем угодно, но только не с ней. Это территория, на которой нет карт. ​Я остался один в своих раздумьях. Самый главный вопрос терзал меня, словно неутолимая жажда: как судьба допустила это? И что ждет нас за следующим поворотом коридоров Вольтерры — вечный свет или окончательная тьма?