Чёрный Беркут — Белый Лебедь

Кюхён сидел в архиве, обложившись бумагами, и делал какие-то заметки в своём отчёте, дополняя его новыми фактами. С тех пор, как он представил свой доклад секретарю главнокомандующего, полковнику Пак Чонсу, он получил разрешение на доступ к некоторым секретным документам, которые до последнего были для него закрыты. Тут тебе и информация о братьях Ким, Хичоле и Реуке, и о Ли, Сонмине и Донхэ, и о смерти родителей первых, и об их мелких правонарушениях, и о последнем теракте. "Всё как на ладони", — думал про себя лейтенант Чо. Но самое главное, что ни одна эта секретная папка не противоречила его собственной. И это лишь укрепляло убеждение Кю в своей правоте. — А это что за документы? — Кюхён кивнул на толстый бежевый файл, который работник архива крепко держал в своих руках. — Тоже по моему делу? — Так точно. — Тогда разрешите мне взглянуть на него. — Это особый документ, — строго ответил тот, — видите? — он указал на большую красную печать "закрытый доступ, строго конфиденциально". — Для работы с ним нужно специальное разрешение. — Позвольте, но я лично получил его от майора Ким Чонуна-шши и полковника Пак Чонсу-шши, — нахмурился лейтенант. — Я же принес вам официальное разреш... — На этот документ ваша справка не распространяется, — прервал его на полуслове лысый аджосси. — К тому же, майор Ким лично уведомил меня по телефону, что вам доступ к этой папке запрещен. — Но... — И приказ этот не подлежит обсуждению. Кю прикусил губу, пытаясь подавить нарастающее возмущение. "Вот тебе и 'не будут вставлять палки в колёса', — он хмыкнул себе под нос. — Неужели такое оно — наше правосудие?" — Что же вы скрываете, майор? — Эвил потёр переносицу. — И почему я никак не могу уловить ход ваших мыслей? За последние несколько дней Кюхён передумал о многом. Мысли самого разного толка будто на повторе крутились в его голове, перемежаясь друг с другом точно по расписанию. Каждое его утро нынче начиналось с того, что он созванивался с адвокатом, который теперь должен был заниматься Сонмином. Кю передавал тому все имеющиеся у него сведения о заключенном и консультировался по важным юридическим вопросам, желая быть полностью подкованным. И хотя ему запретили присутствовать на суде во время пересмотра и принимать в этом деле непосредственное участие, именно он чувствовал себя ответственным за его исход. "Пан или пропал, — твердил он себе точно мантру. — Пан или пропал". Ведь слишком много было поставлено на кон. И хотя лейтенант был чуть ли не на сто процентов уверен в своей правоте, адвокат отчего-то не разделял его точку зрения: — Поймите, мы в любом случае не сможем добиться его освобождения, — повторял он. — Максимум, на что мы можем рассчитывать — уменьшение срока на несколько лет. Поэтому, пожалуйста, Кюхён-шши, не рассчитывайте на многое. И не требуйте от меня невозможного. Подобные заявления не утешали. — Даже если Ли Сонмин-шши и повторит свою историю на суде, шансов нет. К тому же, мы не знаем точно, какой дополнительной информацией обладают военные. Поэтому во время пересмотра всё может пойти не так, как мы планируем. Да и мой клиент настроен скептически. Не думаю, что он решится сдать родного брата. — Так убедите его! — настаивал Кю. — Это не в моей компетенции. — А в чей же ещё? Это ваша работа! Скажите ему, что у нас может получиться! Ему всего лишь нужно быть честным на суде! Ведь если он скажет правду, справедливость восторжествует! Он же сам мне... — Ли Сонмин-шши думает иначе, лейтенант. — Скажите ему, что... — Почему же вы сами не сказали ему об этом несколько дней назад? Я имею в виду, при личной встрече. Кюхён стушевался. — Если уж вы не смогли донести до него эту мысль, лейтенант, я и подавно не смогу этого сделать. — Но это же ваша работа! Работа! Вам за нее платят! Вы специально учились ради нее в университете! Поэтому вы должны... — Позвольте мне быть откровенным с вами, лейтенант, — строго перебил того юрист. — В пятницу состоится первое слушание. Мой подопечный — террорист. Все судьи, прокуроры и военные уже заранее знают, чем закончится это дело. Все ратуют за его причастность к террористической группировке, и лишь вы один идете против целой системы, преследуя бог знает какую цель. В этой войне вам не победить. — Что же вы за адвокат такой, если говорите подобное? — Я всего лишь констатирую факты. И заранее предупреждаю вас об исходе. Поймите, что только вы... — Не только. — Что? — Я не один. В этой войне я не один. "Да, точно. Со мной Ли Хёкдже-шши. А с нами — справедливость". — Как знаете. Моё дело — быть честным с вами. Я должен быть объективен. Поэтому не питайте ложных надежд. — Ваше дело — должным образом выполнять свою работу. Не более. Честным и объективным должен быть суд. И такими были все его разговоры с адвокатом, точно под копирку. И это угнетало. Как и тот факт, что он не сможет оказать Сонмину хотя бы моральную поддержку на суде. — Я знаю, что это справедливо, — сетовал он в трубку Хёкдже, — но всё равно немного обидно. — Если бы ты не попросил о личном свидании с ним тет-а-тет, возможно, тебя бы тоже допустили к пересмотру. — Не думаю. Отчего-то все вокруг уверены, что я в этом деле — заинтересованное лицо. — А разве это не так? — Это... — он помедлил, — не знаю. Но меня радует, что хотя бы один из нас будет присутствовать в зале. — Завидуешь мне? — усмехнулся Ынхёк. — Нет, — честно ответил Кю. — Я рад. Ведь ты сможешь лично за всем проследить. А это уже наша маленькая победа. — Победа? — Военные не будут пересматривать дело за нашей спиной. Процесс будет честным. — Да, но я всего лишь конвоир. Моя работа непыльная — проследить за тем, чтобы подсудимый вовремя и в безопасности прибыл в зал. — До следственного изолятора тоже будешь его сопровождать? — Они ещё пока не решили. Думаю, меня оповестят накануне. — А когда его переводят? — Это секретная информация. — То есть ты не знаешь? — усмехнулся Кюхён. — Даже если бы знал — не сказал. — Точно, — он тяжело выдохнул. — В любом случае, пересмотр его дела назначен на эту пятницу. Значит, ждать осталось недолго. — Недолго, да. — Переживаешь? — поинтересовался Ли, заметив перемену в голосе друга. — Это... секретная информация. — Ого, у тебя есть чувство юмора? — рассмеялся в трубку Хёк. — Ладно, я отключаюсь. — Опять в архив пойдёшь? — Я уже здесь. — И ты серьёзно бываешь там каждый вечер? — Только когда мне бывает особенно одиноко. — То есть каждый вечер? — еще один смешок. Лейтенант на это лишь фыркнул, оставив укол без ответа. — Слушай, мне сейчас в голову пришло... А может всё дело в том, что в архиве работает какая-то очаровательная дама, пленившая твоё сердце? — Ага, ты меня раскусил. Только тут работает один лысый аджосси, который терпеть меня не может и постоянно косится в мою сторону. — Может, ты ему просто понравился? — Он не в моём вкусе, — прыснул Чо. — Потому что он парень? — Потому что он аджосси. — Ага, так значит... всё дело только в возрасте, да? И тебя на самом деле привлекают парни? Я угадал? — Я не буду с тобой это обсуждать. — Фи, какой ты скучный. А я думал, что ты считаешь меня другом. — Я считаю. Но я прихожу в архив только ради работы. — Не боишься окончательно свихнуться от такой нагрузки? — Я уже. — Оно и видно, — цокнул Хёкдже, и Кю был уверен, что в этот самый момент тот качает головой. — Поберег бы здоровье. И силы. И нервы. — Как и ты. — А я-то чего? — Да мне в последние дни сны какие-то дурные снятся... не знаю. Просто... будь осторожен, ладно? — Включил мамочку? — Ну, а что? Знаешь, в конце концов, мы отправляем на пересмотр дело человека, осужденного по статье "терроризм". Общественность и военные могут нам этого не простить. — А мы и не на скамье подсудимых. Поэтому они не вправе нас осуждать. Кюхён поджал губы: — Хорошо сказано. — Потому что по существу. И со знанием дела. — Ладно, мне правда надо идти. До встречи, Хёкдже. — Ага, до скоро. Но когда наступит это "скоро", Кю не знал. Ведь это было лишь самое начало их долгой борьбы за справедливость. Оторвавшись от очередной папки, Чо встал из-за стола, разминая затекшие мышцы спины, и посмотрел на часы. Короткая стрелка на циферблате неумолимо приближалась к самому верхнему делению, а это значило, что очень скоро лысый аджосси вновь посмотрит на него уставшими глазами, неумело скрывая своё презрение, и выгонит из архива. И тогда наступит пятница. Долгожданная пятница. "Пятница, с которой начнётся всё". — Э-эй, лейтенант, — неожиданно окрикнули его обеспокоенным голосом. — Да, я знаю, — выдохнул Кю. — Но у меня есть ещё двадцать минут. — Нет, я... Ты же занимаешься делом Ли Сонмина? Кюхён, нахмурившись, обернулся и поймал на себе испуганный взгляд выпученных глаз лысого аджосси. — Так точно. Я. — И-иди сюда. — Что-то случилось? — Просто и... — он махнул ему рукой, — иди сюда. Озадаченный столь необычным поведением всегда хмурого работника архива, Кюхён напрягся. Внутри нарастала паника. "Не к добру это". Стараясь не делать резких движений, Кю подчинился и подошёл к стойке, за которой прятался аджосси. Предчувствие чего-то из ряда вон выходящего достигло своего пика. Он замер в ожидании и почти перестал дышать. — С-смотри, — едва открывая рот, пробубнил тот и кивнул в сторону. Проследив за его взглядом, Кюхён заметил небольшой старенький телевизор, который скрывался за книжной полкой. Работник архива трясущейся рукой прибавил громкость. Лейтенант, наклонившись через стойку, непонимающе уставился в экран, напрягая зрение и слух. Вырванные из контекста слова диктора отказывались укладываться в его голове: — По данным полиции, около десяти часов вечера бронированный фургон взорвался на полном ходу, после чего, так же на полной скорости, протаранил ограждение и упал в реку Хан. Уже извлечены тела водителя и двух конвоиров, мистера Кима, Ана и Чхве. Все трое скончались от полученных во время взрыва ран. О судьбе оставшихся двух человек, еще одного конвоира Ли Хёкдже-шши и заключенного Ли Сонмина-шши, которого этим вечером перевозили в СИЗО, пока неизвестно. По сообщению полиции, вероятность того, что они остались в живых, равна нулю. Скорее всего, их тела выбросило во время взрыва или падения в реку. На месте аварии работают военные, полиция, кинологи, водолазы, дежурит скорая помощь. Кроме того, взрывная волна повредила ещё три автомобиля, которые находились на шоссе в непосредственной близости от фургона. Семь человек пострадали. Все они доставлены в больницу с обширными ожогами. Состояние четверых оценивается как критическое. Среди них — дети: грудной мальчик... Дальше Кюхён больше не слушал. Гул ноющего сердца давил на барабанные перепонки. Грудь разрывал огромный подступивший ком. Из приоткрытого рта едва выходил воздух. А на лице застыла гримаса ужаса.