Чёрный Беркут — Белый Лебедь

— Ну, так что? — наконец, не выдержав, прервал длительное затянувшееся молчание Йесон. — Что? — нехотя пробубнил Чо в стол. Всё то время, что он предавался воспоминаниям о той ночи, он бездвижно лежал на деревянной столешнице, даже не думая о том, как выглядит со стороны, и не подавал никаких признаков жизни. — Ты мне расскажешь, о чём вы говорили с Сонмином в тот день? — Нет. — Почему? — Потому что это не твоего ума дела. — Серьёзно? — Да. — Я же прошу по-хорошему, Кю-а. Тот не ответил. Чонун обреченно вздохнул: — Или тебе есть, что скрывать? — Нет. — Тогда почему ты не посвятишь меня? — Во что? — В то, о чём вы с ним говорили. — А мы не говорили, — он сглотнул подступающий к горлу ком. — Вы, что, молчали все двенадцать часов? — Почти. — Я же серьёзно. Пожалуйста, Кю-а, расскажи мне, о чём... — Да отъебись ты от меня уже, — наконец, не выдержав, отмахнулся тот и, случайно задев рукой полупустой пивной бокал, отправил его в свободный полёт, а затем, смерив безразличным взглядом разлитое пенное и осколки на полу, он громко крикнул, так и не поднимая голову со стола: — Эй, официант! Мне повторить! А то от меня пиво убежало! — Боже, сколько можно пить? — скривился Чонун и, заметив снующего туда-сюда работника бара, вытянулся по стойке смирно и быстро поклонился тому на девяносто градусов. — Добрый вечер. Я прошу прощения у вас за все неудобства, которые мой подопечный причинил вам. И я прошу прощения за разбитый стакан! Я всё оплачу! — О, офицер, не переживайте, — улыбнулся ему бармен. — Это уже третий бокал за сегодня, и восьмой — за эти три дня. — Я всё оплачу! — повторил Йесон. — Прошу прощения ещё раз! — Не переживайте, нет, ничего страшного, — активно жестикулировал тот. — Этот парень бесконфликтный, он сам без проблем все оплачивает и даже оставляет нам приличные чаевые. Так что мы не в обиде на него. И не переживайте, офицер, — снова повторил он. — Всё в порядке. — В любом случае, это моя вина! И я, как ответственный за него, тоже виноват в случившемся. — Ну, у этого парня, кажется, проблемы покруче, чем разбившийся стакан пива, — тот пожал плечами. — Мы-то можем достать с полки новый, а вот он... Ну, впрочем, это не наше дело. И я рад, что вы здесь, офицер. Потому что, я полагаю, у этого парня самый лучший начальник на свете. И, улыбнувшись и неумело отдав честь, бармен вернулся к другим гостям. А Чонун, не зная, как реагировать на этот едва ли уместный комплимент, вновь занял своё место за столом. К его разочарованию, Кю так и не поднял голову со стола, даже не шелохнувшись. — Эй, ты слышал? — Чё? — У тебя самый лучший начальник на свете. — Пиздишь. — Это не я сказал, а бармен. — Значит, он пиздит. — Ты как вообще разговариваешь со старшим по званию, позволь поинтересоваться? Лейтенант Чо Кюхён-шши, соблюдайте субординацию! — Чё Кюхёнь-щи, сябудайте сюбодинацию, — передразнил того Эвил и, наконец, отлипнув от столешницы, поднял голову, презрительно сощурившись. — Я не на службе, поэтому могу делать, что хочу. — А ты вообще в курсе, что ты сегодня работу прогулял? — Я безработный. — Да ну? — Твоими стараниями, между прочим. — Позволь напомнить, что я не увольнял тебя, а всего лишь отстранил до вынесения нового приговора Ли Сонмину. — Да мне похуй, — тот отмахнулся. — Делай, что хочешь. Но я уже сказал, что не вернусь к тебе в отдел. — Это ещё почему, позволь спросить? — А ты, чё, не догадался ещё? Вроде умного из себя постоянно строишь, а на деле... хуй без лампочки. — Какая ёмкая метафора, — Йесон фыркнул. — Но хорошо, будь по-твоему. — Это ещё чё значит? — не понял Кю. — Не хочешь соблюдать субординацию, не надо. Но и я отныне ее соблюдать не буду. — А то ты типа соблюдал. — Представь себе. В отличие от тебя, я прекрасно знаю, что нужно в любой ситуации сохранять самообладание и оставаться человеком. — Бла-бла-бла, ты человек, а я животное — понял, проходили. — Ну, раз ты понял, тогда блей о своей никчёмной жизни, пожалуйста, потише и не переводи зря кислород, а то меня уже тошнит от твоих жалких потуг утешить себя любимого. — Утешить себя? — возмутился Кю. — Ты, чё, думаешь, я этим тут занимаюсь? — Этим. А ещё ты самодовольно упиваешься жалостью к себе и, — он кивнул на его перевязанное запястье, — очевидно, постепенно теряешь рассудок. Кюхён поспешил раскатать рукав своего пиджака, фыркнув в ответ невнятное: — Это вышло случайно. Ничего я не теряю. — Надо же, лейтенант, — цокнул майор, — я и не знал, что у меня в отделе работает малолетняя педовка, фанаточка резать тебе вены ради показухи и привлечения внимания. — Ничего я не... — он сплюнул, — заткнись! Ты ничего не знаешь! — Да ну? — тот вытянул губы. — Что, девочка моя, правда глаза колет? — Заткнись! Заткнись! — крикнул тот и выбросил руку вперед, стараясь заехать старшему по лицу. Но Чонун, предвидев это, ловко уклонился и перехватил чужой кулак, со всей дури впечатав его в столешницу. Кю жалобно заскулил от боли: — Отпусти меня! Отпусти! Мне больно! — продолжал истерить он, пытаясь помочь себе второй рукой выбраться из мёртвой хватки Йесона. — Отпусти меня, гнида! Ким на это лишь усмехнулся и крепче сжал его запястье, выворачивая, что есть силы. Эвил вновь завопил от боли. Обеспокоенные криком официанты и бармен уже кинулись было к их столу, но, получив от Чонуна спокойное "не обращайте внимания, я всего лишь учу своего подчиненного уважать начальство", только переглянулись и вновь удалились. А из глаз Кюхёна уже катились предательские слёзы: — Отпусти, мне больно, отпусти! Пожалуйста, отпусти! — повторял он заплетающимся языком. — Зачем ты вообще пришёл сюда, зачем... оставь меня в покое! — громко всхлипывая, уже навзрыд плакал лейтенант. — Отпусти меня! Отпусти! Отпусти! Я... я же убил их! Услышав последнее, Ким, сжалившись, ослабил хватку, и Кю, наконец, смог вытащить покрасневшую и поцарапанную об столешницу руку, прижав ее к своей груди и больше не сдерживаясь: — Прошу, уйди! Уйди! Оставь и... дай мне спиться. Оставь меня одного. Я не заслуживаю твоего внимания. Я ничего не... Я убийца! Я убил их обоих! Это я, слышишь, по моей прихоти всё... если бы я не решил... я... Сонмин и Хёкдже... я сломал им жизни! Я убил их... и я... И когда его причитания превратились в монотонную бессвязную речь, полную направленного на себя гнева и бесконечных проклятий, Йесон, набрав в лёгкие побольше воздуха, громко крикнул: — А ну молчать, лейтенант Чо! Заткнись уже! И приди в себя! И этот крик подействовал на младшего точно отрезвляющая кувалда. Поэтому Эвил, вмиг затихнув, теперь лишь робко шмыгал носом. А Чонун, также понизив голос, продолжал: — А теперь, когда ты, наконец, заглох и закрыл свой поганый рот, намотай все свои жалкие розовые сопли себе на кулак, найди в своей голове хотя бы одну извилину, которая ещё не утопилась в алкоголе окончательно, и слушай меня. — Какой смысл? — промямлил тот. — Я же убил их, понимаешь? Я убил... — Заткнись, — рявкнул Ким, отчего Кю вновь дёрнулся от испуга. — Ты сделал достаточно. Зато сам, своими силами. Поздравляю, — затем он взял с сиденья рядом толстую чёрную папку, которую принёс с собой и которую так и не заметил Чо, и положил ее на стол перед лейтенантом. — Твоё время вышло. Поэтому теперь говорить буду я. А ты слушаешь и не перебиваешь, тебе ясно? — Что это, майор? — Кюхён ткнул чёрный предмет перед собой. — Это моя папка? — Это моя папка, — сделав акцент на притяжательном местоимении, ответил тот. — Или ты, что же, думаешь, ты один такой изобретательный? — Но она чёрная... как и моя папка. Как и моя душа. Потому что... я убийца, — он опять всхлипнул. — Я убил их обоих. Это я! Они... а я... ведь если бы не я... — Молчать, Чо Кюхён! Я сказал, заткнись и слушай меня! — его ноздри вмиг раздулись. — Они оба живы! Живы, тебе ясно? Поэтому собери уже остатки своего разума воедино и помолчи, ради бога! — Они живы? — ахнул тот. — Правда? Они живы? Оба? — Да. — О, боже, майор, правда? — он широко улыбнулся, вознеся руки к потолку. — Господи, спасибо тебе! Да, спасибо! Ты услышал мои молитвы! Спасибо! — Как громко называть молитвами пьяные рыдания в баре, — цокнул Чонун. — Господи, спасибо! Спасибо! — не унимался тот. — И тебе спасибо, майор, правда, спасибо! — Да подавись. — Господи, они живы! — Кю облегченно выдохнул. — Серьёзно? Они живы? — Живы, живы. Сколько раз тебе ещё это повторить, чтобы до тебя дошло, наконец? — Господи, майор, ты даже не представляешь, какое это облегчение! Это... это... фух, спасибо тебе, Господи! Как камень с души! Йесон, усмехнувшись, покачал головой: — У тебя точно как у малолетки — всё из крайности в крайность: то ты алкаш подзаборный с матом через каждое слово, то праведник последний. Чо пропустил этот комментарий мимо ушей, продолжая бубнить себе под нос слова благодарности. Ким подпёр голову рукой: — Я, конечно, рад, что ты больше не коришь себя за то, в чём ты не виноват, но разве тебе не интересно, где они сейчас? — А где они сейчас? — опомнился тот. — В больнице? Они в сознании? В хирургии или в травме? — Нет, они не в больнице, — зевнул Чонун. — А где они? — насторожился младший. — Сонмина вернули за решётку? — Нет. — Что? Но где он тогда? — Там же, где и твой любимый Хёкдже. Кюхён завис, не понимая, к чему тот ведет. Майор, наконец-то устав от их затянувшейся бессмысленной беседы, решил больше не откладывать разговор, ради которого пришёл к лейтенанту, поэтому, не раздумывая, открыл козыри: — Они вернулись в группировку. Кю молчал, приоткрыв рот и непонимающе хлопая глазами. — Ли Сонмин и Ли Хёкдже заодно, — повторил Йесон. — Они террористы. Оба. И если ты, наконец, заткнулся, я всё тебе расскажу. За этим я здесь. Испуганный и ошарашенный заявлением старшего Эвил со всей дури прикусил себе язык. Во рту почувствовался металлический привкус.