немного нервно

Тончайшими нитями, впивающимися до крови в кожу, как медные лески, тончайшими гранями, разрезающими плоть, как острые края бумаги, тончайшими костями, на которых держалось все это нескладное угловатое тело, - Боги! Какое опустошение оно приносило, заражая черными капельками грязи поврежденные клетки; какое разочарование стягивало петлей от серого атласного галстука на шее, побуждая рвотные позывы – Сехун с умиротворенным лицом вдыхает пораженными легкими оксид углерода, помноженный на десятки других химических соединений, и предается ментальной ненависти к своей человеческой сущности. В какие дебри разума может завести разочарование? Апатичными каплями меланита в глазницах глядя на окружающий хаос из вспышек эмоциональных молний и качественных трагедий, продаваемых в театральных кассах на углу; Сехуну казалось, будто вот-вот из его глаз гроздьями потечет весь выпитый по утрам и вечерам эрл-грей, оплакивая похороненные за ворохом личностных катастроф эмоции. Жизнь крутится против часовой стрелки, поливая себя банками с водой, в которую по случайности уронили тридцать кюветов с черной акварелью: серый оттенок начинает хрустеть, как январский снег, рассыпаясь на частицы забытых воспоминаний и сгоревших чувств, дотлевающих красными углями где-то в области мечевидного отростка. Чонин – это литровая бутыль Джека Дэниэлса, сто пятьдесят грамм водки и тридцать грамм абсента по-чешски; это двести миллиграмм героина, тридцать пять пастилок кислоты и восемьдесят восемь таблеток экстази; это стопка журналов Men’s Health, биполярное расстройство, а еще параноидная шизофрения с маской чумного доктора. На самом деле Сехун просто сходит с ума. В отеле с неброским названием Kensington, в номере «666», в центре Лондона, в центре всего сущего и одновременно ничего не существования, в нулевом меридиане, утопая в пышно-взбитом постельном белье, предаваясь утренним утехам, посередине периметра неправильного прямоугольника – Сехун заливал в себя бокал сорокапроцентного виски, опаляя горячие градусы никотиновым дымом с примесями оксидов, и ненавидел всем своим существом свою обдолбанную зависимость. Если бы я был нормальным, - так начинаются первые строчки открытых заметок в дорогом лэптопе. Что бы было, если бы ты был нормальным? Наверное, обсессия трансформировалась в обычную подростковую влюбленность. Наверное, жизненные оплеухи и разбитые сердца причиняли сопливую драматичную боль, не уча уму на собственных ошибках. "Наверное" было бы пустым наречием, которое вводное слово, ничего не говорящее и такое же пустое, как многие корешки испорченных печатными строчками книг. Если бы все было нормальным, катастрофа не была катастрофой, и Сехун бы просто страдал от односторонней любви. Но Сехун – это пятьдесят пять килограммов фатализма, четыреста сорок герц истерии и два литра английского чая, льющегося ниагарским водопадом из глаз. В коктейль-баре с отделкой из дерева и стеклянным потолком Сехун вливает в себя дайкири, кончиком языка дотрагиваясь до подслащенной коктейлем верхней губы, и псевдо-понимающе наблюдает за Луханем, который о чем-то тревожно трещит, как надоедливая сорока. Вокруг сплошные венецианские маски заинтересованности и высшего света, приправленные горстями презренного высокомерия – как волшебная карта, калейдоскоп истины, в который ныряешь, как в иссиня-черный океан, без возможности выплыть на поверхность. - Понимаешь, я люблю его. Люблю, как конченый наркоман свою сокровенную дозу. Глаза у Луханя встревоженные и подведенные черными стрелками с россыпью тончайших блесток на веках. Лухань – это разновидность доппельгангера, отливающий тенью бесконечную экспрессию эмоций и чувств; нескончаемый сосуд для взрывов словесности и драматичных концовок, которые никогда не будут отыграны. - Я хочу растворяться, хочу сшиваться с ним обоюдными нитями, хочу всецело принадлежать и зависеть. Моя любовь не имеет границ! Я медленно умираю, растворяясь в собственных чувствах, сжигаемых меня огнями похоти и вожделения. Сорока-Лухань возражает, отвечает и продолжает говорить, совершенно не слушая. Сорока-Лухань говорит, что Сехун сумасшедший, который слышит только то, чего слышать не хочет. И это действительно то, в чем его не жалкий двойник оказывается непревзойденно прав. - Я – это нечто, не вписывающееся в рамки основных понятий. Я считаю себя не то Коко Шанель, не то Вивьен Ли, не то Одри Хепберн, я считаю себя американской черно-белой женщиной. Меж тонких белоснежных пальцев зажата тонкая, завернутая в белую оберточную бумагу, сигарета с ментоловой капсулой; изящно, не без доли элегантности дотрагивающаяся до тонких губ, рассчитанной по сотым точкам траекторий движения. Алкоголь и сигареты, деньги и фальшивка.

А потом Сехун просыпается.