Тысяча лет как один день

— Когда-нибудь наступит день абсолютного привыкания. И тогда придётся создавать жидкий концентрат музыки и заливать мне прямиком в вены. — Не наступит. — Почему это? — К тому моменту ты вживишь себе пёрфект-имплантат, генерирующий гнусные мелодии непосредственно внутри твоего тела и цепляющий их вместе с катионами Fe+ прямиком на эритроциты. — Не вживлю. — Почему это? — Просто хотел проверить, повторишь ли ты мою фразу. — Засранец, — кривая усмешка. — А можно заказать этот имплантат у Хэлла прямо сейчас? — Нет. — Почему это? — Морда поперёк треснет. — Сволочь, — обиженно опущенные уголки рта. — Могу предложить жидкий азот. Вены от него, правда, крошатся. — Лучше тарелку пирожков. — Мне кажется, проходимость по венам у них ещё хуже. Особенно у тарелки. Правда, всё зависит от радиуса. — Моди-и-и… — стон, громкий и отчётливый. И ответный голос, резкий и сухой: — Не я придумал, что ты наркоман. — Мои вены не шлюхи. Что попало не принимают. — Прекрати издеваться над моей больной фантазией. — Запри меня в шкаф? — Зрители сейчас подумают, что мы практикуем DS¹. — Подумают? А они умеют? — Ты мой роскошный ксенофоб. Когда ты языком снимаешь с моих пальцев карамельное лакомство, думать начинают решительно все. Правда, не тем местом. — Наука всё равно бессильна докопаться, кто ты мне и чем мы связаны. — А кто я тебе? Серафим секунду изучал темптера несколько неадекватным поехавшим взглядом. — Ты мой антипод. Надмозг. Сволочь, которой я подчиняюсь, потому что собственный мозг причиняет мне страдания. — М-м, значит, все-таки DS? — Ты латентный… не знаю кто. Отрицаешь догмы BDSM, а сам вовсю их используешь. Подсознательно и надсознательно. — Пирожка? — Порцию поспать мне выдай. Можно с горкой. — Не дуйся. — А что если однажды мой мозг очнётся? — и, не теряя больше времени, схватил демона за дистрофичные ляжки. — Тогда ксенофобии на всех не хватит, — отозвался невозмутимо пленник двух огромных рук. Дэз навис громадой. — Почему мы вместе, Моди? — Потому что я спокоен как епископ. — Ты и есть епископ. Только звание это в аду по-другому называется. Даэдра… Почему мы вместе? — Хватит трясти мои косточки. — Моди! — Потому что однажды ты устал, обиделся и умер. А я оживил тебя, — он впервые неохотно глянул падшему ангелу в глаза. — Он выбросил тебя. А я подобрал. — Моди… — Знаю, ты не помнишь. Большой и всемогущий серафим. Ты валялся на обочине дороги. Ты валялся там не одну сотню лет. И с виду превратился в камень. Обомшелый такой валун. Я ехал на телеге в глухую деревню. Глазел по сторонам, скучал. Лениво соблазнял крестьянскую бабу, сидевшую рядом. А потом заметил тебя. Под слоем камня ты был похож на громадную кучу пепла, в которой едва теплилась последняя головешка. Я спрыгнул с телеги и нырнул с головой в груду мёртвого мусора, которым был ты. Вынул чуть живую головешку и спрятал в ладони. Мне понадобился месяц, чтоб разбудить тебя. Торкнуть чем-нибудь. Раздуть заново пламя, что когда-то в тебе горело. Я пробовал разные средства: грел тебя на солнце, клал в кузнечный горн, опускал в свежую вулканическую лаву. А оживил в итоге… голосом. Запел тебе одну милую дурацкую песню. Ну, я ведь не знал, что ты с ума сходишь по музыке. — Бллин, Моди… — Только не плачь. — Что это была за песня? — Так я тебе и сказал, засранец. — Ну!!! — Копну. Пирожок будешь? — Почему я умер? — Ясно, не будешь. — Почему ты не отвечаешь?! — Потому что люблю тебя и берегу тебя, — с неожиданной лёгкостью Асмодей положил серафима на обе лопатки и уселся сверху. — С мясом или с вишнями? — С мясом. И поспать в горшочке с крышечкой, — он закрыл глаза. Темптер легонько вздохнул, касаясь губами его красных ресниц. — Channel of pain… — Я всё слышу. Новая усмешка, бледная, но ровная: — Цистерны с азотом уже в пути.