Тысяча лет как один день

«Если вдруг плоскость сознания окажется слишком выпуклой или вогнутой, то надуется и прорвётся пузырем и выпустит тебя. И ты придёшь к парадоксальному выводу, что тебя нет, ты не существуешь. При этом твоё тело продолжит функционировать как надо, ты не будешь прикованным к инвалидной коляске овощем, ты сможешь даже выполнять рутинные обязанности или свою прямую работу, но твои эмоции и всё то, что с бахвальством называлось твоим «я», — умрёт. Любопытно, что ощущение жизни и самости достигается именно эмоциями и их отсутствие традиционно приписывается машинам. Почему считается, что только человеческий мозг способен генерировать чувства, если даже не в мозге дело? Всё, что генерирует радость, злость, сочувствие и прочее из палитры человеческой исключительности, — продукт гормонов, вполне обыкновенные химические соединения, ничем не выделяющиеся в ряду таких же, менее или более сложных. Так почему потеря себя ведет к прекращению выработки этих гормонов, может, дело в чем-то другом, в третьем? Или я не заметил какую-то хитроумную связь между вторым и первым? Может, я просто не способен рассматривать тело и душу в единой связке? Но я не могу их изучить, не расчленяя, тем самым всегда и всюду нарушая тот завет серафима, данный Питеру. Мы ничего не умеем, пока не убиваем и не разлагаем на составные. Мы не способны смотреть на целое, пока оно живо и функционирует, как было задумано Творцом или силой, за ним стоящей. Но когда мы убиваем, мы вынимаем из стройной конструкции важные кирпичи, а то и несущие стены. И получается, на протяжении тысячелетий мы изучаем не тот объект. Ведь мёртвый и живой — это слишком разные категории, это две абсолютно непохожие единицы. Кто провел между ними знак равенства? Кто сказал, что мёртвая птица подскажет нам секреты бегства в небеса, если она больше не взлетит? Почему мы уверены, что обладаем знанием о живом? Мы учёные мёртвого мира, мы чёртовы некробиологи, и паталогоанатом среди нас — ещё самый сердечный и гуманный. И поэтому я хочу поблагодарить святые лептоны и глюоны за то, что они подарили мне немёртвого и неживого — для настоящего и единственно значимого исследования. Если когда-нибудь он поймёт, какую услугу оказывает вселенской науке в лице меня и Амореса — пусть не злится за всё, что мы с ним делали, часто грубо, внезапно и бесцеремонно». Демон захлопнул ежедневник и отдал мне. Я бессмысленно посмотрел на красно-жёлтый переплет. — Пап, хочешь, чтоб я просто отнес на место? Разве я смогу не выдать Хэллу своё смятение? — Сможешь, — он привычным движением зажал в зубах трубку. Ароматный табачный дым полетел в сторону, красиво огибая моё и его лицо. — И выкрадешь опять, когда он сделает новую запись. — Но он делает их раз в год. К твоему… к… — Именно. К моему дню рождения. Прекрасный подарок, не находишь? Моди отпустил меня из своего кабинета с громким сардоническим смехом — тоже привычным, но всё равно от него мурашки. Я зажал дневник инженера под мышкой и спросил себя, пожалуй, о той глупости, которая одолевала меня каждый год в канун этого дня: что подарю отцу я? Как смогу извернуться в очередной раз? Если Демон не выручит. О, он выручит. Но опять так, чтоб мои волосы шевелились, ожив от ужаса или противоестественности его идей. Я вышел через столовую и кухню на задний двор и таким извращённым способом потопал к гаражу. Почувствовал слежку внимательной пары глаз с крыши особняка, но только улыбнулся и стряхнул взгляд со своего затылка.